Комедия книги
Шрифт:
Посвящения открывают перед нами плачевную сторону истории литературы.
Это летопись писательского раболепия. Если материально бедствующий писатель подвигнет какую-нибудь благожелательную особу на издание своей книги и пышным посвящением снимет с себя расходы по печати, то это простительно. Бывало такое и в Венгрии. Больно читать заискивающее посвящение такого, к примеру, гения, как Чоконаи, вынужденного прославлять канувшего в Лету толстосума, соизволившего отсыпать несколько грошей. В Англии, стране деловой и практичной, существовал хорошо организованный рынок посвящений. В XVII веке цена посвящения колебалась от 20 до 40 фунтов стерлингов, в зависимости от имени продающего себя писателя и от состояния покупателя. Позднее, когда авторов и книг стало больше, цены упали до 5 фунтов. Во Франции тон задавали причуды меценатов. Но золото зато текло рекой. Колете за несколько льстивых стихов получил от кардинала Ришелье 600 франков. Тот же Ришелье только за одну оду заплатил Барле 5000 франков. За один-единственный сонет Мере получил от Анны Австрийской 1000 дукатов. Столько же было вручено великому Корнелю за посвящение его трагедии «Цинна, или Милосердие Августа» (1640) государственному советнику Монторону. За это посвящение советнику пришлось зачерпнуть с самого дна своего кошелька. Дальновидно поступил Лафонтен, посвятив своего «Адониса» (1658) сказочно богатому министру финансов Фуке. Результаты превзошли все ожидания: французский Крез распорядился оплатить все бытовые расходы поэта до конца его жизни и сверх того назначил ему пожизненную ренту 1000 франков в год. Содержание книги было не в счет. Некий аптекарь по имени Мартен написал книгу о правильном употреблении молока [46] и удостоил посвящением герцога Конде, самого могущественного магната Франции XVII века. Но куда удивительнее смелость аббата Кийе, который свою книгу «Callipaedia» [47] посвятил и послал кардиналу Мазарини. Звучное название открывало бесконечно длинную латинскую поэму, обучавшую читателей способам и рецептам выведения красивых детей. Развернулась настоящая торговля посвящениями.
46
«Sur l'usage du lait»
47
Произведение на свет красивых детей (греч.)
Некоторые сочинители писали их по три-четыре штуки разным людям, показывали адресатам по отдельности, торговались, а затем с предательским бесстыдством печатали посвящение тому, кто заплатил больше. В писательские круги Парижа как-то затесался некий Рангуз. Сейчас бы никто и имени его не знал, если бы он не был упомянут Стендалем. А упоминание равно порою славе, хотя, бывает, и сомнительной. Стендаль разоблачает трюки Рангуза, состряпавшего какую-то книжонку и отлившего свои творческие потуги, по тогдашней моде, в эпистолярную форму. Каждое из писем было посвящено какой-то знатной особе, причем хвалебные гимны занимали порою целую страницу. Так как каждый из заказчиков считал себя первым, то его экземпляр книги начинался с письма, посвященного именно ему. И так было с каждым экземпляром, т. е. столько раз, сколько было заказчиков и соответственно посвящений и писем. Двадцать раз пришлось переплетчику менять страницы. Способный автор заработал на этой ярмарке тщеславия по 20–30 дукатов с экземпляра.
За средства к существованию приходилось порою низко кланяться. В пояс, до земли. Приходилось унижаться. Хотя и неприятно читать эти посвящения, хотелось бы все же представить некоторые из них, настолько они характерны как документы раболепия. Сочинители их поступали, как все, и это единственное, что их как-то оправдывает. Писатель карабкался по социальной лестнице и лизал пятки тому, кому удалось подняться на ступеньку выше. На вершине восседал король, и самые знатные извивались перед ним с тем же лакейским подобострастием, которого они в свою очередь требовали от нижестоящих. Слово «лакей» здесь не образное выражение. Самые знатные дворяне Франции оспаривали друг у друга право на максимальное приближение к королю путем лакейских услуг: кому порезать жаркое на тарелке короля, кому налить королю вина, кому подать умывальный таз и полотенце, кому держать свечи, когда монарх ложится спать, кому стелить постель и держать ночную рубашку. Так что неудивительно, что в обстановке холопского прислужничества этот непомерный лакейский дух затруднял дыхание многих социальных слоев, сползая с высей, подобно тяжкой свинцовой туче, распространяющей неуловимое зловоние. Вот, к примеру, посвящение Ришелье:
«Монсеньор! Кто может узреть сиятельный лик Твоего Преосвященства, не почувствовав себя при этом охваченным сладостным страхом, подобным тому, который испытывали пророки, видевшие Господа нашего в ослепительном нимбе? Но так же, как и пророков вблизи неопалимой купины и среди молний, сотрясающих небеса, освежало и ободряло дыхание зефиров, так и нежное лучение лика Твоего Преосвященства разгоняет легкие облака, венчающие царственное твое чело…»
Продолжение излишне.
Люлли посвящал свои оперы Людовику XIV. Главный мотив всех его посвящений — стремление понравиться только королю, и на творчество вдохновляет его лишь сознание того, что произведения эти будет слышать сам король.
Оперу «Торжество любви» [48] Люлли положил к стопам короля с таким посвящением:
«Я чувствовал, что мне необходима огромная вспомоществующая сила, что мне нужно следовать примеру муз, которые с мольбою о помощи взывали к богам. И боги делились с ними собственным светом и снисходили на их мусические торжества. Ныне же напрасно бы тщился я найти на Парнасе Аполлона. Но нет в том нужды: нашел я его в самом цветущем царстве земли и тотчас же узнал в тот счастливый миг, когда узрел сиятельный лик Вашего Высочества».
48
«Le Triomphe d'Amour»
Возможно ли вилять хвостом еще подобострастнее? Возможно.
Кардинал д'Этре угодил Людовику XIV великолепным подарком, преподнеся ему небесный и земной глобусы. На небесном глобусе было отмечено положение звезд в момент рождения короля. Посвящение достойным образом выражало величие события:
Его благороднейшему величеству Людовику Великому,
непобедимому, счастливейшему, мудрейшему, неотразимейшему кардинал Сесар д'Этре посвящает этот небесный глобус, на котором все звезды небосвода запечатлены так, как они располагались в момент рождения славного владыки.
Пусть же во веки веков незыблемо будет то счастливое сочетание звезд, под которым Франция получила величайший подарок из всех, которыми когда-либо одаряло небо землю.
MDCLXXXIII
Посвящение земного глобуса начинается так же, как и посвящение небесного. Далее следует обоснование:
«…чтобы неиссякаемым почитанием полнились его слава и героические добродетели, освещая те страны, где тысячи великих деяний совершены им самим и под его непогрешимым началом на удивление бесчисленных наций, которые он мог бы склонить под иго своего владычества, если бы в своих завоеваниях не встал он на путь умеренности».
Под умеренностью следует понимать завершение военных походов Великого Завоевателя подписанием договоров о мире на щадящих для Франции условиях. Именно этот Великий Завоеватель довел страну почти до полного разорения, и, когда после смерти прах его переносили на кладбище Сен-Дени, парижане освистали его как бездарного комедианта.
Но то уже другая история.
Вспомним посвящения, ублажающие тщеславие господ не столь высокого ранга. Некий писатель-лакей, воображение которого воспалилось от щедрых подачек пресловутого маркиза Эстраде, так обхаживал своего повелителя:
«Другой бы автор, верно, не упустил случая возложить персты на кифару, чтобы петь Вам славу: благородная наружность, безупречная краса Ваша, которой одарены Вы от Господа, острый духовный помысел Ваш, невинное и чистое сердце Ваше и тысячи других необычайных качеств, которым мы дивимся, достаточны, чтоб восхвалять Вас с полным правомочием. Но, по разумению моему, куда более приличествует преисполненная почтения немота…»
Так умеренность становилась в тогдашней Франции модой без меры. После стольких тошнотворностей приятно будет прочесть ответ, посланный Петраркой императору Карлу IV, который дал поэту понять, что с удовольствием прочтет произведение, ему посвященное. На что Петрарка ответил:
«Когда император совершит деяние, неопровержимо свидетельствующее о том, что он человек великий, и если тогда мне будет досуг, я с удовольствием исполню его пожелание».
Немецкая бережливость не очень-то щедро наполняла шапку, протянутую посвящающим. В Германии цены были скромнее. За свадебные гимны редко платили больше одного золотого. Плачи по усопшим шли в среднем по два талера за штуку. Рождественских поздравлений едва хватало поэту на хлеб насущный. Не без легкого злорадства узнаем мы о случае, приключившемся с неким Лотихием, немецким писателем, писавшим по-латыни, которого современники окрестили князем неолатинских поэтов. Поэт-князь посвятил свои стихи другому сиятельному вельможе, гессенскому маркграфу Морицу, который денежную оплату почел за оскорбление для своего сиятельного собрата и, взяв в руки перо, сочинил ответное стихотворное послание к Лотихию, чем и выразил свою благодарность с поистине княжеским достоинством. Золото едва сочилось и в других местах. Как сенсацию отмечает хроника денежное подношение достоинством в 100 талеров — так Дердь Ракоци II отплатил краковскому астроному Дамиану Пайецки за посвящение его персоне календаря на очередной год. Писатели, оставшиеся с носом, обратили свои посвящения на иной рынок — такой, где еще никогда не брезжила надежда заработать. Начали писать посвящения-послания в загробный мир. Забавные образчики научного зазнайства и самодовольства. Писатели рождали хилые, бессмысленные сочиненьица, уповая на рост своего престижа от посвящения их Иисусу, Марии или Троице, выше которых покровителей уж действительно не найдешь.
Из массы посвящений приведу один венгерский пример. Паоло Джовио, после Аретино второй крупнейший вымогатель XVI столетия, посвятил венгерской королеве историческое сочинение, и королева взяла на себя расходы по изданию книги. Но имени одной только королевы для вящей славы показалось автору недостаточным, и он приписал еще и посвящение Иисусу.
В 1654 году на парижском книжном рынке объявился никому не известный сочинитель по имени Вицентий Панорм. Посвящением своей книги он почтил Жана Батиста Морена, «достославного мужа, доктора медицины и профессора математики». Доктор Морен принял посвящение как должное, как обязательную дань своей славе, и хвастался им до тех пор, пока не выяснилось, что выступивший под псевдонимом автор и есть не кто иной, как сам доктор Морен.