Комедия книги
Шрифт:
За роялем последовали другие детища Барцафалви Сабо — опекун, юнец, лестница и т. д. Самым безжалостным вершителем произвола в области словотворчества считается Михай Вандза, автор знаменитого произведения «Тоскующий Амур. Творение сладких предрассветных грежений. Посвящается женскому полу». [411] Из туманного содержания книги выясняется, что перед тем, как автора охватили сладкие предрассветные греженья, он ночью бродил в горах по лесу и там на него нахлынули такие думы:
411
Wandza M. A busongo Amor. Egy hajnali edes andalmany teremt-menye. A szepnem kedveert (Pest, 1806)
«Ночь — безмолвная пора, царство ублаготворенных; я же всего лишь могиложаждущий образ этого мира, обреченная на волшебствование несчастная душа, обломок исковерканной растоптанности. Примите же меня, громоздистые кручи! Дайте мне пристанище в пещере под стрельнозвонной кровлей ваших скал. Прими меня, густо лесящаяся молодежь, ты, темная ночь тенящих ветвей, которая мила мне своей сумрачностью. Этот свод, нашествие ветвей, накрывших меня своими побегами, пусть он будет снадобьем от любви, может, он одарит меня не только тенью, но и приверженностью».
А почему, собственно говоря, тоскует Амур? Это становится ясно из описания его встречи с Дианой, о которой сам одураченный Амур рассказывает так:
«Вечер — время на исходе, погружение в тень, в безмолвно-тихие сумерки. Солнце ударилось о край дивной вселенной и закатилось за обозримый горизонт, разрослись крохотные полки огромных звезд, луна ждала полуночного часа и так дремала каждый день; звон колоколов встревожил пленников сумрачной жизни, крылатых тварей ухающей смерти, заря скрылась под горой облаков — будто разодранные повитухой, метались плывущие поверху ошметья, и из нагромождения пара родилась Дева ночи. Я нашел Диану в легком облачении на влажной пелене тумана. Утонув по пояс, она резвилась на упокоительном ложе, бегала по вздыбливающейся поверхности понуждаемой к движению мягкости. Упав перед ней, я метнул к ее ногам стрелу, я молил об удаче, стоны моей поверженной души прошелестели на моих губах, и она повернулась — я был сражен. Ты, преступный Амур! Я дочь бога, дева ночной любви, я властна ранить только диких зверей. Дева ночной любви? Да ведь Амур — грешный плод такой любви! Властна ранить только диких зверей? А Амур — диких женщин! И ты девственница, прекрасная жена бога? Ты лжешь! Девственницы глумятся над ночью. Скажи, в каких буковых зарослях мог бы нагрянуть на тебя охотник, который сразит прекрасную Охоту? Тут я обнял ее округлые формы, в порыве приник к ее талии, но она оттолкнула меня… О, я несчастный! Понапрасну истер я коленями вершины громадных облачных скал, Диана сокрылась от Амура».
Однажды чудесным вечером автор прогуливался по Варошмайору, модному в то время месту развлечений, и вот, привалившись к дереву, он предался глубокомысленной философии, наблюдая колебания толпы. Как он пишет, многие забавлялись «вращающимся шариком» — чем-то вроде нынешнего волчка, другие ловили мыльные пузыри, третьи сокрушались о потерянном счастье. Вот так дешево можно было развлечься тогда в Варошмайоре. Вандза развлекался тем, что глазел на прогуливающихся барышень:
«Кто не восхищался красотой, кто не обрывал пожухлых лепестков с розы! Осененные радостью, слившись в порыве, бегали по пустынным аллеям. Окручиненные заботами, обняв друг друга, неспешно прохаживались с повислой головой, онемело моргали на верхушки стройных тополей или, бешено зыркая глазами, бродили в прохладной тени, словно отверженные всеми богами сверкающие амбарные долгоносики».
Как можно ходить с повислой головой и все же моргать на верхушки тополей, это еще доступно пониманию, но вот куда деть амбарных долгоносиков? Опять же неясно, почему от них отвернулись все боги.
Так писали по-венгерски в 1806 году! Но есть творения еще чуднее. В следующем 1807 году с переведенным с немецкого языка романом «Альвина» на сцену выступил Янош Лайош Фолнешич. Он вклинил в роман не только обновленные слова, но и свои взгляды на языкотворчество. Во всей мировой литературе нет ничего похожего на ту святую простоту, с какой автор вдруг «обрывает нить повествования» на 169 странице и на протяжении одиннадцати страниц вещает о собственных изысканиях в области языкознания, о так называемом «оженствлении».
Так он именует свою руководящую идею, на основе которой надлежит преобразовать систему венгерского языка. Ибо венграм неведомо «различие между мужским и женским». Как он пишет, «наши предки изъяли из венгерской речи это сексуальное начало». Автор собирается восполнить пробел, прицепляя к существительным и прилагательным женского рода маленький ярлычок «ne» («не»), и этим раз и навсегда покончить с сомнениями, мужчину или женщину подразумевает данное слово. Если мы будем говорить: картограф — картографне, педагог — педагогне, то уж нельзя будет ошибиться в том, кого мы имеем в виду. Дерзостный автор так увлекся своими замыслами, что отдельные предложения снабжал лингвистическим комментарием прямо в тексте, поэтому местами роман звучит так:
«Хотя предмет (ellentek) нашего первого разговора (господин королевский наставник Андраш Дугонич в своей „Йоланке“ употребляет слово „ellentek“ в другом значении, а именно в значении „препятствие“, но поскольку для него у нас уже есть слово, а старое слово „targy“ — „предмет, вещь“ — не передает в точности немецкого „Gegenstand“, [412] я беру новое слово именно в таком значении. Кому не нравится, пусть попробует сочинить лучше, а если не может, пусть помолчит!) и был тем ведьмовским источником подозрительности, все же в конце концов час обоюдного примирения настал. Ульрика простила и Карола, и ту, другую. Пурпурные уста Ульрики слились с его устами, и их сладостные поцелуи растаяли в нежных вздохах. Я удалился».
412
Нем. «Gegenstand» (предмет) в буквальном переводе означает «то, что стоит напротив». Употребленное Фолнешичем слово скалькировано с немецкого; имело ходовое значение «противоречие», «противоположность», «препятствие». — Примеч. пер.
После обилия прозаических примеров освежающе подействует коротенькое стихотворение. Михай Хелмеци задумал перевести Тассо, что и сделал, опубликовав в номере «Ауроры» («Aurora») за 1882 год эпизод гибели Софронии и Олинда. Софрония уже взошла на костер, и толпящиеся вокруг язычники с состраданием наблюдают за ее казнью.
Тут неверные во страхе завопи,Ну а праведные в скорби зарыдали.Даже сердце-камень короля заби,Новы чувства его душу обуяли.Варвар, дрогнув, казнь страшася отмени,Взглядом тянется своим в иные дали.Только ты, из-за которой слезы льют,Ты спокойна, Дева, небо твой приют.Своеобразие стиха создается за счет оригинальной манеры переводчика сокращать слова ради целостности строки. Он считал вполне правомерным писать: ма (вместо мать), лбовь (вместо любовь), скрвать (вместо скрывать) и т. д. Более того, в поэме вдруг появляется некто Магом, как станет ясно в дальнейшем — Магомет, которому переводчик безжалостно урезал имя, не влезавшее в строку. Недаром автору дали насмешливое прозвище «Хелмеци поэт, что слова кромсает».
Пал Бугат вознамерился увенчать куполом прихотливое строение языкотворцев, создав свою систему «словотвория». С жестокостью истого деспота он до тех пор резал, колотил, сверлил, обтесывал, подпиливал, перекраивал, стриг, подклеивал, прессовал и утюжил слова, пока они не укладывались в шкатулку системы. Он создал совершенно чудовищный эсперанто, к которому больше всего подходит словечко из французского литературного жаргона desesperanto. [413] Конечно, долго этот язык не прожил. Друзья быстро отговорили Бугата публиковать рукопись, и он, опечаленный, отдал ее на хранение в Венгерскую академию наук.
413
Desesperanto — образовано от desesperant — привдящий в отчаяние (фр.)
Все же труд Бугата был не лишен остроумных мыслей. Например, он считал недостатком венгерского языка то, что слово «человек» применимо к каждому двуногому, наделенному душой существу и не выявляет различия между обыкновенным и выдающимся человеком. Ловким лингвистическим маневром Пал Бугат разрешил эту проблему: отныне выдающийся, более образованный и талантливый человек должен называться «чечеловек». Путем такого же удвоения cohaesio, [414] когда необходимо подчеркнуть интенсивность процесса, превращается в «сцесцепление».
414
Cohaesio — когезия, сцепление (лат.)