Чтение онлайн

В причудливый хоровод парнасских забав иногда случайно попадали их серьезные родичи, так называемые мнемонические стихи (versus memoriales).

Раньше их называли стихи-запоминалки. Стихотворением издавна пользовались как костылем для хромающей памяти: в рифму втискивали правила логики, грамматики, медицины. Мне попадались зарифмованные правила карточной игры, кулинарные рецепты, законы домино и химии, железнодорожные расписания, более того — однажды я наткнулся на целый эпос, посвященный переплетному делу, где парижский переплетчик Лесне поучает читателей, как сшивать, подклеивать, обрезать листы и т. д.

Существуют также стихотворные своды законов. В Париже в 1911 году вышла книга Б.-М. Декомбруса «Кодекс Наполеона в стихах». [401] Желая облегчить запоминание, автор уложил сухие, бесцветные параграфы наполеоновского Кодекса в александрийский стих.

Эта идея не нова. Венграм она пришла в голову гораздо раньше. В 1699 году в Коложваре [402] вышло необычное произведение: «Свод законов Иштвана Вербеци. Без изменений пересказанный доступным венгерским стихом и изданный Ференцем Хомородом С. Пали Н.». [403] Стойкий автор не выбросил ни один из 256 параграфов и все их пересказал архаически ритмизованным стихом.

Правда, стих, служащий костылем для памяти, нередко сам хромает, так что еще вопрос, не легче ли студенту зазубрить гладкий латинский текст, чем спотыкающуюся поэму. Приведем в качестве примера параграф, излагающий, какому наказанию подлежал в былые времена дворянин, нанесший телесное поврежденье крестьянину.

Закон справедлив. Он карает Дворянина. Параграф умалчивает лишь о том, достается ли что-нибудь Крестьянину из тех ста форинтов, которые Закон обязывает Дворянина выплатить Помещику.

География тоже нашла своих поэтов. Вдохновились даже суровые картографы, ибо появились карты, где Европа изображалась в виде женщины — опять же для легкости запоминания. Я не смог отыскать такую карту, но на то, что они существовали, указывает множество источников. Ласло Перечени Надь в одном из примечаний к своей знаменитой героической поэме «Раскольник» описывает подобную карту, которая, очевидно, создавалась под влиянием мифа об украденной быком Европе:

После этого описания легче понять дидактическое стихотворение на географическую тему, где тоже рассматривается Европа, картографированная в виде женской фигуры. Его автор — Иштван С. Немети Пап, называется оно: «Краткое описание Венгрии в стихах». [404]

Только так — объединив обольстительные прелести женской фигуры с шутливой фантазией поэта — можно было надеяться вбить в голову школяров, увлекавшихся тогда исключительно красным вином да банями, названия государств Европы.

Словотворие — таким названием Пал Бугат наделил свою систему словообразования, ибо она учит сотворять слова. Одновременно в слове звучит намек на то, что отсвет истинного творчества озаряет большинство вновь образованных слов. Что ж, посмотрим. Прежде всего нужно отметить, что система Бугата, вплоть до мельчайших подробностей, была уже рассмотрена на страницах журнала «Magyar Nyelvor» [405] и ничего нового, особенно после исследования Вилмоша Толнаи, [406] о ней сказать нельзя.

Но одно дело — научная дискуссия, а другое — факты, которые так и просятся стать достоянием широкой публики. Солидное научное изделие нельзя подать под пикантным соусом, тем более нельзя приправить его капелькой яда. Ну а в памяти читающей публики, скорее всего, маячат лишь курьезы «Мопdolat» и «Felelet». [407] Поэтому я решил, что стоит постараться и отыскать на книжных полках труды самых ярых обновителей языка, чтобы на живых примерах показать, в какие вычурные одежды рядили венгерскую речь.

Самую первую венгерскую фабрику словотворчества основал Давид Барцафалви Сабо. Каждый том переведенного им с немецкого романа «Монастырская история Сигварта» он снабдил особым словарем, создав таким образом единственное в своем роде произведение, ведь обычно переводной труд не требовал дополнительного перевода с нововенгерского на старовенгерский. А необходимость в словаре была огромная — без него простодушный читатель никогда не понял бы, что за божье создание стражетел, который во время сворагона остался послесиднем и перед челобитчицей встретил самсобойника. Словарь же поясняет, что стражетел не кто иной, как телохранитель, который отстал во время псовой охоты и перед часовней встретил отшельника.

Даже краткое знакомство со всем словарем было бы довольно утомительно. Простое перечисление слов и то вызывает зевоту, а ведь из каждого еще нужно извлечь урок. Поэтому я решил привести в качестве примера только музыкальный раздел и препроводить героя, вернее торжествователя, на музыченье, то есть — музыкальные посиделки. Сам концерт — в значении игра музыкантов — именуется музыкослад. Полифоническая игра оркестра, или, как сказано в пояснении, согласный гудозвон разнообразных звуков, — бом-бумье.

Естественно, в словаре фигурирует и солист, который по-нововенгерски называется самогласец, а соло — самогласная игра. Что касается певцов, то с их губ слетают не арии, а песницы. Конечно, игру необходимо слаживать, а то начнется полная неразбериха по части тишиоло и живиоло, понимай адажио и аллегро.

В распоряжении артистов множество музыкальных инструментов, как то: крылет [408] или, что то же, — перунет. [409] Но музыкант может играть и на глушире, то есть на фортепьяно, где звук приглушается с помощью педали. И вот, наконец, приходится отдать должное нашему бесстрашному словосею, когда он предлагает назвать клавикорд роялем. [410] Кажется, это было первое удачное слово, которое положило начало длинному, многотысячному ряду незаконно образованных, но узаконенных в процессе употребления и до сих пор существующих слов, пришедших в нашу речь благодаря обновителям языка.