КОМЕТА
Шрифт:
– Ну, а она?
– А она их не замечала. Для неё всё это было обыденной и привычной жизнью. Она училась, работала и взрослела.
– А он?
– Он со всех ног гонялся за своими мечтами, пока не обессилил и на смену энтузиазму, не пришло разочарование.
– А она?
– А она, трудилась. Переводы, курсы, рутина, пожилая мама... В отпуск - на моря. По выходным – всяко–разно...
– А он?
– А он всё никак... Никак не хотел поверить в свою ненужность. И приходил в ужас от одной мысли о возвращении домой, в свой малюсенький городок, где золотые лошадки никогда и не водились.
– А она?
– А она, взглянув на него невзначай, почему-то, подумала о свадьбе, о детях... И улыбнулась...
– А он?
– А он, не мог себе представить даже того, как он приедет домой умирать. Ему было стыдно за себя и за свою родину. Ему было горько. И он улыбнулся ей в ответ.
– А она?
– А она в него верила. И, наверное, любила. По своему, конечно, без слёз и излишней экспрессии но, всё-таки...
– А он?
– Он... Он был не против. Да и не то, чтобы он был плохой, нет... Он просто был «не против», а не «за»...
– А она?
– Ну, она... Она летала на крыльях. Она расцвела... Она радовалась каждой мелочи... Каждой минуте проведённой с ним.
– А он?
– А он, наконец-то, успокоился. Ему перестали сниться кошмары. Он дарил ей цветы и отъедался.
– А она?
– Она была почти счастлива. Её жизнь превратилась в сплошную светлую полосу – череду исполнения самых заветных, вечных и абсолютно приземлённых женских желаний.
– А он?
– Он расслабился. Избавился от своих страхов и впервые – просто жил. Жил и радовался жизни.
– А она?
– Она реализовывалась. И бытие ей казалось изумительным и преисполненным всевозможными смыслами.
– А он?
– Он... Он почувствовал себя столичным перцем. Обзавелся знакомыми, и полезными, и так – для души.
– А она?
– А она росла. Её ценили. Ей платили. Она этого заслужила, заработала. И всё было хорошо. Она никому не завидовала и ни за чем не гналась.
– А он?
– А он заскучал... Заскучал откровенно. Однажды он начал смотреть на неё свысока. Он её не понимал.
– А она?
– А она понимала его. Она старалась. Она не обижалась. Прощала, жалела и надеялась.
– А он?
– А он стал невыносим. Он привык и зажрался. Его всё устраивало. Всё... Кроме неё.
– А она?
– Она ушла в работу. Ей было тошно. Но, она жила. Она привыкла просто жить. И верила и ждала.
– А он?
– Он превратился в упрёк. Он хотел всего и сразу, ничуть не меньше прежнего, но стал ленив и желчен.
– А она?
– А она старела. А она боялась остаться одна. А она дрожала за детей. И плакала...
– А он?
– А он уже давно перестал работать. А он уже давно начал попивать. А он забылся...
– А она?
– А она умоляла его остаться. А она хотела стареть вместе. А она была готова на всё.
– А он?
– А он был неумолим. Он хлопнул дверью и ушел, бросив всё и всех. Он больше так не смог.
– А она?
– Она жила. Она могла это делать. По своему, конечно, но всётаки...
– А он?
– А он вернулся в свой городок. Ужаснулся ему, себе, прожитой жизни и запил по-чёрному.
– А она?
– Она нет. У неё были дети. У неё была работа, положение... И всё это она заслужила, заработала.
– А он?
– А нет его больше...
ОЙ, ДА ХАРИТША!
***
День чудесный! Разгар лета. Воздух горяч и ароматен. По грунтовой дороге, между золотящейся налитыми колосьями колхозной нивой и глубоким оврагом, на дне которого сверкает небольшой зачуханый ставок с вонючей водой и изуродованными коровьими копытами берегами, несётся, блестя вымытыми спицами, шустрый велосипедик.
Это Харитоша – аккуратный почтальон, везёт из района в родную деревеньку, полную сумку всевозможных радостей.
Он выябуется. То руль бросит, то ноги задерёт, то на одну педальку станет. При этом он громко поёт свою любимую песенку, живенько помахивая ручками в такт.
Еду, еду, еду, еду. Еду - письма раздаю!
Не сходя с велосипеда, я с улыбкой всем пою;
Не скучайте! Получайте! Кто заждался, кто влюблён.
Письма нежные, родные, деловые, заказные,
Всем вручает Харитоша - аккуратный почтальон!
Блаблабла...
Он молод, здоров и по своему счастлив. Велосипедик катится под уклон, даруя своему хозяину редкостные моменты наслаждения ездой без осточертелого кручения педалей и прочих ацких и удрачающих моментов. И Харитоша – благодарный мальчик, полностью растворяется в скорости, упиваясь случаем.
Тяжёлая сумка трёт плечо своей засаленной лямкой, но это не мешает вытворять всевозможные кульбиты, ловкому, горланящему хлопчику...
Харитошу нашли пастухи, уже на закате пригнавшие деревенское стадо на водопой, к тому самому ставку с вонючей водой.
Аккуратный почтальон, покрытый сплошь синяками и ссадинами, лежал в совершенно неестественной позе, брошенной кое-как, гуттаперчевой куклы.
Безысходно раздувшийся живот, то и дело сотрясали меленькие конвульсии, и еле заметно шевелились обескровленные губы. Сиплое дыхание на миг прервалось, когда к тому, что совсем недавно было Харитошей, подбежали люди. Широко раскрытые глаза его застыли и последний выдох явил ошеломлённым пастухам, финальную точку стоящую, где-то там, на скрижалях, но озвученную здесь, тихо и доступно.
И казалось, что даже коровы притихли, когда в горячем, ароматном, воздухе летнего вечера, повисло еле слышное – «Довыябывался... Я... Братцы...»
РЫЦАРЬ МОЙ
***
О, где ты рыцарь мой! В сверкающем доспехе, на коне, с торчащим к верху гульфиком, с душою мироточащей и храбрым сердцем! О, где ты долгожданный миннезингер, слагающий фабльо, сирвенты, пастурели и приносящий в жертву всё на свете, возлюбленное имя воспевая!