Чтение онлайн

— Танечка, давайте я вам чаю заварю, — осторожно предложил Демьян. — С ирисками. Вы не серчайте. Он же из благих побуждений…

Глава 26

Буратино

Кеша начал беспокоиться. Как минимум иметь на территории жилплощади проход в такие пространства казалось ему незаконным. А жить следует по законам: они для того и придуманы.

Законы Иннокентию с детства помогали. По ним он в школе был любимцем учительским, по ним на службе его начальство ценило и уважало. Потому как где кто законы нарушал, а Кеша про то проведывал, мигом же он о том, где следует, подробнейшим образом рассказывал.

Бывал Иннокентий за то несколько раз бит. Но практическую пользу имел неоспоримую. И преференции всяческие получал не в обход, как иные пытались, а именно что по закону — от лиц вышестоящих, в благодарность.

Но куда же следует донести о незаконной территории?

И главное — как с неё выплутать?

«В первую очередь нужно к управдому идти, — думал Кеша. — А там можно и в Институт научного атеизма написать. Потому как дело тут нечистое, и надо бы разобраться».

Может быть, Кеша с этой оказией карьеру сделает?

Внезапно в пыльной (хотя скорее туманной — Кеша даже и чихать некоторое время назад прекратил) дали очертился дверной проём, подсвеченный сквозь арочную щель по контуру дрожащим светом.

Иннокентий заспешил: показалось ему, что шанс забрезжил во всём разобраться досконально.

А первая мысль была, когда дверь он ту распахнул: уж не театр ли какой в доме пристроили, с проходом на их жилплощадь через незаконные изменения в установленной планировке?

Глава 27

Разговор с князем

Посреди оформленной под имперскую старину комнаты, то ли библиотеки, то ли кабинета, восседал за широким дубовым столом пожилой или под таковского умело загримированный актёр: с окладистой бородой, густыми седыми бровями и глазами в чём-то даже суровыми. Одет он был в самый что ни наесть камзол, расшитый золотыми нитями по тёмно-красному бархату, с отложным воротничком и белой, как бы не шёлковой, рубахой под ним.

На столе перед гражданином лежала желтоватая бумага, а в руке он держал натуральное гусиное перо, и как бы даже ни писал им взаправду: во всяком случае, имелась рядом открытая чернильница.

— Скажите на милость, сударь, — поднял голову он, — что же вам на месте-то не сидится?

Иннокентий от такой наглости растерялся. Виданное ли дело: состоящий в подпольном каком-то учреждении гражданин пред лицем нагрянувшей проверки вместо трепетного ужаса дерзит, можно сказать, что и с хамством!

— Вообще, — продолжал неприятный товарищ, — я вас постановил не касаться. Оставить на волю тех, кого вы столь упорно задеваете.

— Это кого ещё я задеваю?! — возмутился наконец Иннокентий в запальчивости. — Вы кто, собственно, такой будете? Позвольте ваши документы!

— Ну как же, — камзольный товарищ протянул руку в перстных, сдвинул папки какие-то на тесёмках и вытащил бумагу рукописную, может быть даже и чернилами выведенную. Только оказалась она не документом, этот вопрос гражданин полностью проигнорировал. А вместо того зачитал: — Портрет кавалериста Луки Прокоповича из-за шифоньера в комнате извлекли? С рамы сорвали? Раму, прости господи, снесли да продали? А полотно в трубочку свернули. Было?

— Шкаф на десять сантиметров лишних из-за этой рамы выпирал! У нас не так много квадратов, чтобы разбрасываться!

— Вас бы так скрутить, любезный, на старости лет за все ваши немалые перед Отечеством заслуги, — процедил этот нахал и снова уставился в кляузную бумагу: — Чем горшок цветочный с подоконника вам помешал?

— В нём ничего не растёт!

— Если вам не видно, что там растёт, это не значит, что надо всё руками трогать. Вы зачем его опорожнили и снесли на лестницу?

— Там курят! И бычки швыряют под ноги!

— Допустим. А с какой, скажите на милость, целью вы лепнину на стене ковром завесили, в произведение искусства вбив гвозди без стыда, так, что всё под вашим окаянным ковром растрескалось?

— Для тепла!

— Вам бы ещё люстру на пол перенесть да табуретки к окну прибить, сударь.

— Вы откуда, вообще-то, знаете, что я делаю в предоставленной мне комнате?! — спохватился Иннокентий. — Это уже решительно возмутительно!

— В отведённой вам комнате, любезный, вы по большей части недостойно обращаетесь с богом данной вам супругой. В чём, собственно, и состоит основной вопрос — потому как иное прочее не моего ума дело и само за себя постоять может. Но, видите ли, княгиня у меня уж больно сердобольная. Испокон веку её это вводит во всяческие затруднения. Вот, презрела вашу супружницу и пришла за неё просить. А тут уж захочешь — не откажешь. Ну, вы понимаете. Ах да, вы же не понимаете… — словно бы что-то вспомнив, встрепенулся «князь». — Запамятовал о вашей проблеме. Старею. Второй век живу — не шутка всё-таки. Просила моя сердечная подруга вас несколько поучить, чтобы возымели вы совесть человеческую и уважение к ближним. Имейте в виду, что вам отведено пять слов в неделю. Расходуйте с толком.

Кеша глубоко вдохнул, чтобы израсходовать с толком куда больше слов разом, но вдруг чихнул оглушительно, и оказался на раскатавшейся по пыльному коридору дорожке огромный экзотический попугай на жёрдочке: белый, ширококлювый и неестественно голубоглазый.

Глава 28

Новая жизнь Танюшки

Попугая Кешу вместе с жёрдочкой Танюшка разместила в Г-образной комнате рядом с возвращённым из кладовой торшером. Выглядела она крайне довольной сложившимся положением. Странно, но Иннокентия так нигде толком и не хватились: даже на службе у него почему-то считали, что это будто бы норма — пропадать вдруг на необозначенный срок. Его не рассчитали: просто определили в затяжной отпуск. Оплачиваемый! Так что Танюшка всяко оказалась в выигрыше.

Буквально за первую неделю она расцвела: прикупила где-то из-под полы несколько мотков ткани, целую коробку разнообразных цветастых пуговок, молний и ниток, одолжила у Инны Михайловны швейную машинку и обновила свой гардероб. Достала откуда-то косметики, кажется, вовсе заграничной. И прямо-таки преобразилась.

Но главное — начала Танюшка улыбаться, от уха до уха, каждый божий день.

Попугай Кеша на всё это взирал с осуждением. Первые пять слов он истратил ещё в самом начале, довольно-таки опрометчиво. И за неделю не сумел выдавить из своего горла ничего внятного.

Но уже к новому воскресенью подготовился: цельную речь сочинил, забыл только учесть суровые рамки. Так и замолк со своими укорами на середине предложения. А Танюшка рассмеялась, надела новую жёлтую юбку и гулять пошла.

Кеше же оставалось только кипятиться и слушать постылую Дарьюшкину поэму в третий раз: ведь попугаям уши затычками не закрывают.

Глава 29

Оконная замазка

А вот в пыльном нашествии повинен оказался вовсе не Кеша, а инженер Витенька и его оконная замазка. Прикупил её, значит, Витька на строительном рынке: бурую липкую массу в большой жестянке и шпатель в придачу. Дуло в Витькиной комнатушке изо всех щелей: и не только от стены, что на улицу выходила, но и даже из-под плинтуса на внутренней, что с Демьяновой комнатой граничила. Дуло всяко: то стужей, то жаром, а порой ещё и песчинки летели и загаживали пол. Вот Витенька и затеял переделки: обработал замазкой все щели, а потом подумал-подумал, и остатками отверстие вентиляционное закупорил, приспособив картонку и закрепив её намертво своим чудо-приобретением. Не нравилось Витеньке, когда за ним из вентиляции наблюдают. И сам словно под надзором всегда, и барышню никакую не пригласишь. Даже и если просто для душевной беседы.