Чтение онлайн

Я оглядывался по сторонам, стараясь впитать в себя всё, что вижу, слышу и чувствую. Дворик перед домом пуст не был: в песочнице под присмотром мам возились три малыша, двое мужчин пожилого возраста играли в небольшой беседке в домино, ещё один чуть поодаль читал на скамейке газету. Поднявшись с другой скамейки, решительной походкой пересекал двор по диагонали полный парень в белой футболке. Почему-то я задержал на нём взгляд дольше. Словно что-то знакомое мелькнуло в нём — хотя что знакомое может быть у меня в этом мире?

Парень повернул вдруг в мою сторону голову и от неожиданности я остановился. На меня смотрел Пятачок. Вылитый Пятачок — тот же взгляд, те же полные щёки, тот же маленький рот. Парень тут же отвернулся, потом и вовсе исчез из вида, заступив по тропке в заросли зелени, а я, удивлённый, продолжал вглядываться в деревья, за которыми уже и силуэт его не виднелся. Матери пришлось окликать меня снова. А вот Даша заметила, как внимательно я провожал взглядом парня, так похожего на бывшего моего друга, а впоследствии подлого предателя. Интересное выражение лица её посетило.

Или мне показалось? Как и сходство неизвестного советского парня с Пятачком?

Мы зашли в подъезд и поднялись в просторном, чрезвычайно скоростном лифте — я даже «двадцать два» не успел про себя произнести — на этот самый двадцать второй этаж.

На лестничной площадке имелось четыре двери. Мы повернули направо, к той, на которой значились цифры 87. Мать достала связку ключей, просунула один из них в замочную скважину, и через мгновение мы заступили в просторные советские хоромы. Вид одного лишь коридора вызвал во мне лёгкое головокружение. Пожалуй, его метража хватило бы, чтобы переплюнуть площадь всей нашей квартиры в параллельном измерении. В обе стороны расходились комнаты — я шёл и угадывал, что из них представляет собой каждая. Вот зал — мать твою, вот это залище, в нём можно играть в футбол! — роскошная мягкая мебель с четырьмя единицами кресел и длиннющим диваном, широченная плоская панель на стене (телевизор что ли?), дверь на балкон, более напоминавший смотровую площадку для прогулок. Вот кухня — вся по периметру заставлена и завешана шкафами, пара электрических вытяжек под потолком, хитро организованные ряды полок с посудой и кухонной утварью. Вот спальня, видимо родительская — массивная двуспальная кровать с высокими спинками в дизайне средневековой Франции, трюмо в углу, заставленное баночками и мазями. Вот комната Даши — что-то такое навороченное, расхристанное, радикально несоветское: на стенах надписи латиницей, под потолком на верёвочках болтаются какие-то чучела, странной формы кровать (надувная, нет?) с валяющейся на ней гитарой, горы хлама по углам. Неужели добросовестные советские родители, среди которых Герой Советского Союза, позволяют дочери превращать собственную комнату в стойбище полудиких хиппи?

— Здесь не прибрано, — торопливо закрыла перед моим носом дверь Даша. — Потом посмотришь. А вот это, — сделала она несколько шагов по коридору, — твоя.

И, толкнув дверь, ввела меня в моё обиталище. Я ожидал увидеть тоже нечто вычурное, но комната оказалась вполне обыкновенной: кровать, платяной шкаф, стол. Только плоский телевизор на стене да расставленная по комнате аппаратура из нескольких блоков, в которых угадывались проигрыватели дисков всевозможных форматов, усилитель, вроде бы тюнер, ещё что-то, напоминавшее какие-то хайэндовские предусилители (а, собственно, они это и были) и несколько симпатичных колонок по углам. Мой двойник Витя явно был меломаном, за что заслуживал поощрений. На столе покоился прямоугольный аппарат, напоминавший наши ноутбуки.

— Ноутбук, да? — спросил я Дашу.

— Угу, — кивнула она.

Я почему-то ожидал, что она меня поправит. Что ноутбуки в Советском Союзе называются как-то по-другому.

— Прямо так и называется: ноутбук? — переспросил я. — Не иначе?

— Прямо так, — согласилась она удивлённо. — А ты как хотел?

— Ну, не знаю. Казалось, что технический прогресс должен был принять здесь какие-то свои особенности. А это что — DVD-плейер?

— Десять баллов! — сострила Даша. — Ты рождён для жизни в СССР.

— Тоже именно так называется?

— Тоже.

— Странно. Никакой разницы с тем миром.

— Ну а с чего она должна возникнуть? Разработки в бытовой технике когда начались! Телевидение — это тридцатые годы прошлого века, радио ещё раньше. Компьютеры уже в пятидесятых появились. В эти времена в наших мирах различия не наблюдались. Как ты знаешь, радикально история отклонилась в 1986 году, когда этот исландский журналист-придурок уничтожил нашего генерального секретаря. Ну, а к этому времени в мире электроники уже приличная база была накоплена. Особенно-то не соригинальничаешь, только в русле предыдущих открытий можно было двигаться.

Как выяснилось, она училась в радиотехническом институте, так что тема была ей близка. Они там, оказывается, сами компьютеры с дивидишниками собирали. Так что можно обращаться, если потребуется.

— Этот придурок, — ответил я, — великий герой. Он спас вас он нерадивого правителя. Я не ожидал, что ты так непочтительно о Сигурде отзовёшься. Знаешь, даже покоробило как-то. В том мире я просто молился на него.

— Да я-то тебя понимаю, — плюхнулась на кровать Даша. — И даже симпатизирую этому исландцу. Но вообще же в Союзе его считают исчадием ада. Нет, у нас тоже есть понимание, что Горбачёв и здесь мог Союз развалить, хотя его и не принято высказывать вслух, но раз не развалил, то почёт ему и уважение. Здесь смотрят на вещи так: почему мы должны соотносить свою историю с какой-то параллельной реальностью и ходом событий, который главенствует там? Это считается ущербной, изначально слабой и проигрышной позицией. В идеале надо жить так, чтобы не обращать внимание на внешние раздражители и творить свою историю самостоятельно, не так ли? Что если завтра обнаружится ещё один мир — а произойти это может очень даже запросто, уже доказано, что вселенная таит в себе множество измерений — и что же, нам придётся пересматривать своё прошлое? Вдруг кто-нибудь, ну, например, Юрий Гагарин, не погибнет в конце шестидесятых, а станет в этом новом мире диктатором, который для прихода к власти совершит в стране переворот и уничтожит миллионы людей. Что же нам, придётся признавать Гагарина сволочью и здесь?

— В твоих словах есть своя правда и логика, но жить так, словно не существует другого мира, словно там нет людей, порабощённых властью капитала, жить, закрывая глаза на их страдания и не пытаться им помочь, нельзя. Раз открыт другой мир, хочешь ты того или не хочешь, он станет и частью твоей жизни.

— Страдания… — поморщилась Даша. — Знаешь, честно говоря, здесь немало тех, кто видит в том мире немало плюсов. Это здесь, в исконном Союзе жизнь довольно сытая, а на окраинах мира, в той же Америке всё совсем не так. Наши газеты умалчивают об этом, а вот отец рассказывал мне, что они там делали во время войны с американцами. Знаешь, у тебя и воображения не хватит.

— Они боролись с врагами — вот, что они делали. Для этого все методы хороши.

— Да там и сейчас люди неважно живут. Ютятся в хибарах, умирают от голода и болезней. В отдельных штатах до сих пор уровень радиации зашкаливает… Всё относительно. Сейчас в вашей России страдания, а через пятьдесят лет наступит гармония для всех. А здесь ещё неизвестно как всё повернётся.

— Кто вбил тебе в голову эту чушь, Дарья? — воскликнул я. — Это среди молодёжи модно так думать? Вы, небось, очень смелыми и прогрессивными себя считаете? Ты там не жила, радость моя, и не знаешь, что такое абсолютное отчаяние, которое пронизывает тебя с ног до головы двадцать четыре часа в сутки. Ничего более справедливого, чем советский строй, во вселенной не придумано, поверь мне. Он здесь торжествует, он и в том мире рано или поздно воцарится. Потому что пока жив человек, он всегда будет стремиться к правде и справедливости.

— Блин, ну ты коммунист! — присвистнула Даша. — Первый раз такого вижу. Даже наш препод по научному коммунизму и то какие-то нестандартные трактовки себе позволяет. Ты как старый дед рассуждаешь, словно с самим Лениным революцию делал. Папа вон Герой Советского Союза, но в партию не вступил, а коммунистов не стесняется иной раз ругнуть. Нет, — встала она с дивана и направилась из комнаты наружу, — Витя был не такой…

Тут же осеклась, словно сказала то, чего никогда и ни при каких обстоятельствах не должна была говорить. Смущённая, повернулась, стыдливо улыбнулась и, подскочив, обняла меня за талию.

— Прости, Витя, я не хотела, — она положила голову мне на плечо. — Сорвалось, честное слово! Ты прав. Прав, прав, прав. Там, в России вашей, жутко плохо, а я ничего не знаю. Живу тут как розовая идиотка и чувство меры потеряла. Ты очень много пережил, чтобы попасть сюда, а я тут со своей глупостью лезу. Прости, пожалуйста!

Она чмокнула меня в щёку, а потом выставила кулачок с оттопыренным мизинцем. Её жаркие извинения почему-то смутили меня гораздо больше, чем предыдущие возгласы. Я всё же протянул мизинец в ответ и, скрестив пальцы, как малыши, мы восстановили братско-сестринский мировой союз.