Чтение онлайн

— Почему же народу не сообщают?

— Да логика понятна. Романов — это символ. С его именем мы рывок в коммунизм совершили. Сообщи сейчас о его смерти — и тотчас же брожения начнутся. Басурмане почувствуют, что русские теперь не те, ослабли. Идеального советского человека коммунисты пока только из русского Ивана смогли сделать, да и то с оговорками, а из этой нечисти ещё долго что-либо путное отливать придётся. Зашатаются они, вольности захотят себе на погибель.

— Ну не получится же всё время умалчивать.

— Согласен. Но Политбюро тоже в растерянности. Ещё не выработало стратегию, как себя вести, как политику без Отца строить. Тяжело это, понимаю их. Паузу взяли, раздумывают, решают. Я бы тоже так поступил. Но тут с другого бока проблема возникла. Им в ЦК тоже, блин, вольностей захотелось. Вроде как Романов велик, но и у него перегибы имелись. Так и говорят, слово тебе даю! Типа, надо бы помягче с людями. Особенно с басурманами. Европейцы, а больше всего американцы как бы ещё не готовы к коммунизму. Представляешь, они уже живут в нём, а эти демократы из ЦК буржуазные свободы им вернуть хотят! И вернут, как пить дать вернут. Стойкости-то нет, элементарными террористическими актами раскачать их можно. Я своими ушами от одного высокопоставленного хрена слышал: раз происходят терракты, значит, мы должны понять причину их появления и сделать шаги навстречу. Ты только вдумайся в это: сделать к убийцам и террористам шаги навстречу! Да их уничтожать надо поганой метлой, четвертовать на Красной площади, а они собрались делать шаги навстречу. И что мы имеем? В Америке взрывы каждую неделю, в Европе — раз в две недели. С Союзе, блядь, в исконном Советском Союзе, в центре Москвы бегают с автоматами террористы! Ну куда это годится? Разве бы Романов допустил такие вольности? Да никогда! Два года назад Москва была самым спокойным городом мира, а сейчас что? Вооружённый мятеж — и все это так обыденно воспринимают, как будто так оно и должно быть.

— Да, недавно я и сам стал свидетелем стрельбы на московских улицах, — горько молвил я. — Неприятно меня это удивило.

— Да не говори! Ну есть же методы борьбы. Оперативная работа, розыскные мероприятия. Явки, пароли, и всё такое прочее. Нет, не могут обуздать преступность! Да ладно бы если не могли, хотя чего тут не мочь. Не хотят, просто не хотят! Я же вижу, чувствую: образовалась в ЦК группа ревизионистов, которые готовы пересмотреть наше советское прошлое. Для них все эти сопливые террористы — реальный инструмент воздействия. Пока ещё это слабо чувствуется, но поверь мне, года через два-три начнётся в Союзе самая настоящая Перестройка. Такая же, которая в вашей реальности страну разрушила. А как начнётся — никто ничего уже не остановит. Басурмане начнут от нас отваливаться, законы будут меняться. И полетит всё в тартарары! В хаос, из которого мы с таким нечеловеческим трудом выбрались.

Доводы генерала звучали весьма убедительно. Кто-кто, а уж я-то в состоянии был понять его боль. Судьба моей страны, развалившейся от дуновения зловонных ветров, от обыкновенной человеческой слабости не могла не ужасать. Что же, и здесь людям придётся пережить то же самое? Да лучше прямиком в ад, чем увидеть всё это своими глазами.

— Да ладно вы, — попытался успокоить я его и себя. — Всё-таки нельзя нынешний Союз с тем нашим сравнивать. Невозможна здесь Перестройка.

— Витя, всё возможно! — горестно взмахнул единственной рукой Дробышев. — Если в ЦК в ближайшее время не победят жёсткие, принципиальные люди, год от года обстановка будет ухудшаться. Но самое страшное, что нет сейчас в ЦК жёстких и принципиальных. Одни мягкотелые остались. Называй меня паникёром, называй меня дураком, но в будущее я гляжу со страхом.

На концерт знаменитой Розы Рымбаевой, всё ещё выступавшей, несмотря на преклонный возраст, мы тоже сходили на пару. Ездили в Пальму, административный центр Мальорки. Генерал испытывал к ней определённую слабость, мне тоже было по приколу посмотреть и послушать живую Рымбаеву. По популярности она не уступала даже Алле Пугачёвой — ну, а уж Пугачёва наверняка была самой популярной во всех существующих во Вселенной мирах. Правда, в отличие от Рымбаевой, Алла Борисовна уже давно оставила сцену.

Рымбаева исполняла весьма оригинальную музыку, этакий этно-рок с восточным колоритом и проникновенным мелодизмом. Очень неслабо. По нашим-то параллельным советским временам она ничего выдающегося не спела. В старой моей коллекции имелась подборка её песен, но кроме единственного полухита «Чародеи и факиры» мне там ничего не запомнилось.

Во втором отделении концерта Рымбаева эту песню исполнила, но совершенно в другой аранжировке: она превратилась в тягуче-пластичный, пульсирующий драм-энд-басс, в котором трудно было разобрать текст и вспомнить старую мелодическую основу. Опознавалась она лишь по припеву: «Открываю лампу Алладина, выпускаю джинна из кувшина…» К потолку концертного зала устремлялись снопы огня и дыма, голографические сгустки с лихорадочно меняющимися в них сюрреалистическими образами кружились прямо над головами слушателей, и целые орды танцоров в стилизованном рванье исполняли душераздирающие па за спиной неподвижно стоящей певицы.

Генерал Дробышев весь концерт отсидел с добродушной усмешкой на губах и после каждого песенно-танцевального номера одаривал Рымбаеву дробью аплодисментов. Стучать приходилось единственной рукой по собственной ляжке. Порой в порыве восторга он клал мне ладонь на плечо и посылал восторженные взгляды: вслушайся, брат, вслушайся, как это красиво! Да, да, кивал я ему, это просто непередаваемо.

— Вот что значит настоящая советская женщина! — молвил Виктор Васильевич, когда по окончании концерта в толпе впечатлённых посетителей мы направлялись к выходу из зала. — Стать, искренность, неподдельные эмоции. Не чета басурманским проституткам.

На следующий день я уезжал домой. Билет взял на скоростной Трансевропейский экспресс: от Мальорки до континента был проложен подземный туннель. Захотелось посмотреть и оценить, что это за чудо такое железнодорожное, экспресс этот. Сюда-то прилетал самолётом. Согласно билету, до Москвы поезд добирался за четыре часа.

— Ну, прощай, брат! — пришёл проводить меня генерал. — Возьми телефончик мой. Звони, всегда рад тебе буду. Я сейчас в Твери обитаю, дом мне там Минобороны выделило. Но до Москвы по любому рукой подать.

— Хорошо.

— Забыл тебя спросить: ты где работаешь?

— Пока не работаю. Вот-вот собираюсь на завод пойти.

— На завод? Ну смотри. Если вдруг захочешь в военный институт податься, я рекомендацию дам. Ты парень умный, тебе в стратеги надо идти, в управленцы.

Мы даже обнялись на прощание.

— Витька, помни, — вдруг молвил мне изменившимся, дрогнувшим голосом генерал, — страна у нас одна, и идеология тоже. Если станет хуже, я без дела сидеть не стану. Нельзя быть равнодушным, понимаешь? Надо быстро оценивать ситуацию и занимать верную позицию. Пусть даже против тех, кто вчера был вместе с тобой. И ты не сиди.

Я не вполне понял, что он имел в виду, но перед глазами почему-то тут же вереницей пронеслись лица моих боевых друзей по Звёздочке Ильича. Друзей, отправленных мной на тот свет. Почему-то даже Гарибальди был в их числе.

Полностью с вами согласен, — ответил я ему.

В конце августа, после Дня Всемирного Освобождения, когда летние соблазны постепенно стали сходить на нет, я наконец-то устроился на работу. В районном центре по трудоустройству со мной провели обстоятельное тестирование, которое показало, что я вполне подхожу по своим физическим и психологическим данным, а также опыту предыдущей работы (практически отсутствующему) на должность разнорабочего на мясокомбинат имени Микояна.

Советские тесты не лгали — работа мне очень понравилась. Я стоял у конвейера, по которому плыли разноформенные и пряно пахнущие мясные изделия, только-только изготовленные, аппетитные, зовущие, и развешивал их на рейки с крюками, после чего они отправлялись в холодильные установки, а оттуда — в магазины на радость советским гражданам.

В цеху царила идеальная чистота, звучала негромкая и приятная музыка. Коллеги оказались людьми доброжелательными, готовыми оказать искреннюю и бескорыстную помощь. Я тотчас же вступил в профсоюз и в футбольную команду комбината. От участия в самодеятельности пока воздерживался, хотя при заводе имелся замечательный хор (обладатель многочисленных призов фестивалей народного творчества), танцевальный кружок, специализирующийся на шейке и рок-н-ролле, драматическая студия (из которой несколько лет назад в Театр на Малой Бронной пригласили одного актёра) и ещё куча каких-то творческих коллективов.