Чтение онлайн

Тут еще одна догадка, более страшная и бесчеловечная, явилась в мои мысли. В первую секунду я отбросила ее, но тут же поймала и принялась рассматривать, точно нищий найденную монету. Я вспомнила письмо, найденное у бабушки, и эту подпись. "Твоя Л". Твоя Л!

– Они же на одно лицо!
– воскликнула я, не в силах сдержать эмоций.
– Вот зачем поменяли документы! Лидия стала Варей! О Господи!.. Зачем?!

– Ради мальчика, - признался Афанасьев, и в его голосе прозвучала неизбывная тоска.
– Кормышов так и не узнал, что случилось в ту роковую ночь в подсобке... Варин муж как-то дал старому сторожу номер больницы, куда он мог бы позвонить в случае чего. Как врач, он понимал, что приступы жены повторятся, и лучше бы ему знать о них первому. Когда Варя снова пропала, мы с Лидой и Светой сразу же поняли, где нужно искать. Едва мы пришли в институт, представление началось. Варя тогда заперлась в подсобке, и сторож пытался выломать дверь. Я снес ее одним ударом, и знаешь, что мы увидели там? Она держала в руке нож и чертила им что-то на руке малыша!

– Те символы на манекене!
– с ужасом вспомнила я, и профессор латыни кивнул.

– Мозг человека очень тонкая и неизведанная материя, - проговорил Афанасьев.
– Стоит одному механизму отказать, как перед тобой уже другой человек. Тогда Варя и в самом деле собиралась убить ребенка. Она кричала, что он дьявольское отродье, и ему не место в этом мире. Мы так никогда и не узнаем, что творилось в ее голове. В тот момент, увидев ее с ножом в руке, я думал только о ребенке. Не помню, как, но я бросился на нее. Она страшно кричала и лишь чудом не ранила меня. Сторож схватил ее, я отдал ребенка Свете, а сам пытался помочь сторожу. Сила, которая проснулась тогда в этой хрупкой девочке, была невероятной. До сих пор мурашки по коже от той сцены. Помню лицо Лиды, перепуганное и белое, точно снег... Было ясно, что оставлять ребенка с матерью больше нельзя. Вместе с тем, оставлять его на попечение отцу тоже неразумно. А репутация? Что скажут люди, узнав о его жене, пытавшейся убить сына? Ты не знаешь, какое это было время, Кристина. Время, когда ничего нельзя было сделать. А потом настало время, когда ничего нельзя было сказать. Мы не могли допустить, чтобы эта история вышла за пределы подсобки. Старый сторож унес ее с собой в могилу, а мы - похоронили в глубинах души. Когда мы рассказали мужу Вари о том, что Лида должна взять документы Вари и стать матерью для мальчика, он даже не возражал. Вряд ли он понимал, на что идет. Он был подавлен, а времени не было. На следующий день он пошел к главному врачу и сказал, что сестра его жены, Лидия, повредилась рассудком, и он хотел бы обеспечить ей должное лечение, но это никак не должно быть связано с его семьей. Главный врач услышал его. В тот же день Варя, которая уже для всех была Лидой, стала Остаповой Елизаветой Петровной, пациенткой психиатрической клиники. Через несколько дней эта семья уехала в Москву, и мы больше никогда их не видели. Мы решили, что так будет лучше для всех, - никто не хотел вспоминать прошлое. Тогдашний директор института частично знал обо всем, но вопросов не задавал. Официальная версия его устраивала, - Лида в лечебнице, а Варя уезжает с мужем. С тех пор Лидия Карева исчезла для всех. Осталась только Варя, замужняя женщина, мать.

Это было невероятно. Наконец-то все обрывки сведений соединились в одну историю, прозрачную и гладкую, точно лед Байкала. Но и пугающую тоже. Я снова представила ее, одинокую женщину в комнате пансионата. В комнате с видом на звезды.

– И вы ни разу не навестили ее за все эти годы?
– едва слышно спросила я.

– Хотел, - признался Юрий Витальевич.
– Хотел, но так и не смог. Не смог...

– Она родила еще одного ребенка, - сообщила я.
– Сына.

– Откуда ты знаешь?
– удивился профессор. Он явно не ведал ничего о жизни Вари после ее заключения в лечебнице. Я вкратце пересказала болтовню медсестры, и Афанасьев пожал плечами.

– Да, это могло быть правдой, - проговорил он.
– Жаль, тот другой ребенок не принес ей исцеления...

Компьютер стал издавать пикающие сигналы. Я подумала, что библиотекарше удалось что-то сделать, чтобы вернуть освещение, но лампы над нами так и не зажглись. А экран вдруг замигал, по нему прошлись серо-черные помехи, и я увидела возникшее изображение. Я не сразу поняла, что это. Фото. Фото читального зала. Судя по расположению предметов, фотограф стоял в дверях. За одним из компьютеров сидела девушка, и через долю секунды с ужасом пришло осознание, - это я в данный момент. Передо мной, в том месте, где сидел Юрий Витальевич, была какая-то фигура. В моей груди возникло давящее, тревожное чувство, быстро растекающееся по всему телу. Очевидно, что фото сделано прямо сейчас, но мой взгляд, брошенный на дверь, не увидел там даже намека чьей-то тени. Похоже, мои глаза были полны ужаса, и Юрий Витальевич заметил это даже в полумраке. Не задавая лишних вопросов, он вскочил так быстро, как только мог и заглянул в монитор.

– Профессор, там должны быть вы, - прошептала я. Но на фото изображен молодой парень. Афанасьев молчал. Я подняла взгляд на него и увидела его прикрытые, истонченные старостью веки.

– Там и есть я, - заявил Юрий Витальевич.
– Только мне здесь примерно столько же, сколько и тебе сейчас.

Старик опустился на стул. На его лице не было испуга, только смирение. Через секунду экран компьютера потух, и мы остались в сумраке. Словно не живые люди, а два манекена в большом зале. Через несколько минут вспыхнул свет, и компьютер снова загудел. Вошла библиотекарша, что-то бормоча себе под нос, и я в шутку спросила себя, а не она ли сделала фото.

– Как вы думаете, что это значит?
– поинтересовалась я, наклонившись к профессору, словно боясь, что мои слова разлетятся по этому залу так же, как и желтоватый электрический свет.

– Что кто-то следит за нами, - проговорил Афанасьев.
– А еще неплохо пользуется компьютером.

Я кивнула. Кто-то сфотографировал нас, а потом прислал фото на выключенный компьютер. Выключенный!

– Может, кто-то еще узнал об этой истории с Варей и хочет теперь шантажировать вас?
– предположила я. Ведь то, что Юрий Витальевич здесь примерно в том же возрасте, в каком он был во время вышеупомянутых событий, явно не случайность. К тому же, теперь он большой человек, известный профессор. Что будет, если общественность узнает его причастность к такому делу? Кто-то вполне мог воспользоваться этим, чтобы стать чуть богаче.

– Увидим, - пробормотал профессор.
– А сейчас давай-ка уйдем отсюда.

***

После случившегося в библиотеке я с особым волнением шла в лавку. В пальцах поселилась навязчивая дрожь, вечно приходящая вместе с нервами и плохими мыслями. Я не знала, удалось ли Освальду Павловичу договорится с инспекторами, поэтому уже готовилась увидеть "Саламандру" закрытой, а снаружи еще и оцепленной лентой для пущей показухи. Но лавка работала, из ее больших окон по-прежнему мягко струился свет, и я с облегчением вошла внутрь. Покупателей не было, и Освальд Павлович, услышав звон колокольчика, вышел в торговый зал.

– А, студент!
– весело произнес он, и кожа вокруг его глаз сложилась в глубокие лучики.
– Чего расскажешь?

– Здрасьте, Освальд Палыч!
– отсалютовала я и вперила в него подозрительный взгляд.
– Не заговаривайте мне зубы. Жду подробностей инспекции.

Посмеиваясь, Креза достал из-под прилавка какие-то бумаги и показал мне.

– Пожалуйста, получите и ознакомьтесь, - попросил он. Наискосок через весь лист стояла большая печать с надписью "Одобрено".

– Сработало?
– обрадовалась я, не понимая ни слова в этих мудреных документах.

– А то!
– самодовольно заявил Освальд Павлович.
– Деньги решают все.

– Надеюсь, он отстанет от вашей лавки, - пробормотала я, понимая, что следующий проступок Креза не спустит своему сыну. Но было приятно, что хотя бы эту выходку он не принял близко к сердцу. Что ж, лавка продолжает работать в прежнем режиме. В смежной комнате послышалась какая-то возня, и я догадалась, что это Фортуна. Наверное, как всегда свернулась в кресле хозяина и столкнула с подлокотника оставленную книгу.

– Пришла, - кивнул Креза с улыбкой, тоже услышав активность в комнате.
– Я тебе говорил, что мы собираемся на соревнования?

Освальд Павлович всегда рассказывал о своем питомце так, словно это его ребенок.

– И когда они?
– осведомилась я.

– В субботу, - ответил Креза.

– Это же завтра, - сказала я.
– А вы успеете подготовиться?

– Что нам готовиться!
– засмеялся Освальд Павлович.
– Мы в этих делах не первый год. Главное вовремя послать им документы. Я сегодня утром отправил с курьером, а днем они уже позвонили и сказали, что заявка принята на обработку.

Я улыбнулась. Похоже, Креза уже во всеоружии и готовится покорить завтрашнюю собачью арену.

– Возьмете меня с собой?
– спросила я.

– Вот уж не думал, что субботний день ты собираешься потратить на собачьи бега, - хохотнул Освальд Павлович.
– Неужели у юной особы нет более масштабных планов?

Я задумалась и поняла, что их и в самом деле нет. Если не удастся выйти куда-нибудь завтра, то я рискую выучить слишком много для первокурсницы, которой положено косячить и попасть хотя бы на одну пересдачу или отработку. Поэтому я уточнила время и место соревнований и принялась заниматься делами в лавке.