Чтение онлайн

«Все погибнут.»

Два точных выстрела. Два агонизирующих тела в безнадежно испорченных дорогих костюмах.

«Но каждый в свое время…» — заключает Лайл. Совершенно не торопясь, Лайл разбирает свою винтовку и укладывает ее детали в кейс. Каждую — в специально заточенную под нее выемку. Вот и все. Лайл захлопывает замки-защелки и крутит барабанчики цифрового кода. На защелках — гравировка готическим шрифтом: «El sueno de la razon produce monstruos».

Река продолжает свое наступление на рыбацкий поселок. Жителям по прежнему нет до этого никакого дела. Возможно, они даже не замечают ее приближения. От берега до окраинной хижины еще далеко. Возможно, настанет день, когда первая волна-разведчик оближет ее порог. Оближет несмело и робко, словно лаская. Или целуя. Так мужчина впервые познает женщину, еще не ощущая себя ее хозяином. Ничего, пройдет немного времени и от первоначальной робости не останется и следа. Мужчина станет брать женщину снова и снова, со всевозрастающей уверенностью в своих правах на нее. Так и река — осмелеет и сожрет жилище с костями. Может быть. А может быть, и нет.

Джон До, выйдя на свой ежедневный промысел, обнаруживает, что вода подступила очень близко к тому месту, где он обычно располагается. Еще вчера она не смела подойти к нему ближе трех ярдов, а сегодня в футе от его ступней нехотя плещутся похожие на жирных черных червей мальки рыб-снов. Джон До видит их так близко первый раз. Он замечает, что мальки слепы. На их головах с непропорционально огромными пастями с девятью рядами мелких полупрозрачных зубов, раскрывающихся и захлопывающихся согласно какому-то невыносимо тягучему и изматывающему ритму нет и намека на глазные щели. Внезапно один из мальков отделяется от стаи и подплывает к самой кромке воды. Он выпрастывает на воздух свою безглазую голову и обращает ее в направлении Джона До. Тело малька начинают сотрясать частые конвульсии, словно внутри него беспорядочно мечется сумасшедший высоковольтный разряд. Пасть малька раскрывается так широко, как будто он собирается вывернуть самого себя на изнанку. Конвульсии становятся все чаще и чаще, пасть разевается все шире и шире. Джон До затыкает уши, чтобы не слышать вопля рыбьей боли. Джон До крепко зажмуривает глаза, чтобы не видеть рыбьих страданий. Это не помогает. Беззвучный вопль заполняет его собой, растворяет его в себе. Он длится почти целую вечность и вдруг прекращается. Джон До размыкает веки и видит, что малек смотрит на него. Теперь уже по-настоящему смотрит. Теперь у него есть глаза. Круглые темно-фиолетовые глаза, бездумные и холодные. Так продолжается несколько минут. Потом малек уходит под воду и медленно уплывает прочь.

Джон До вдруг понимает, что река пришла за ним. Если не сегодня, так завтра она поглотит его, сидящего на берегу и закинувшего в ее двоякое течение свои удивительные снасти. Значит, время пришло.

Получив свое, река постепенно вернется в прежнее русло.

Отчего бы не допустить и это? Еще увидимся.

Случалось ли вам слышать легенду о том, что где-то, в неведомом краю, за границами времени и пространства, существует Сад Душ? Мутная такая легенда, в отличии от большинства легенд, в которых есть какая-никакая мораль, какое-никакое наставление для пытливых умов, как следует и не следует жить, как приумножить собственный опыт, не растрачивая попусту время на повторение чужих ошибок, совершенно бессмысленная. Ни захватывающего сюжета в ней, ни дееспособных персонажей, а так, одно лишь унылое описание галлюцинаторного эксперимента душевнобольного индивида, страдающего биполярным расстройством. Итак, представьте себе плоскую тарелку, размером с Гренландию, недвижно зависшую среди бесконечной пустоты. Когда-то, никто точно не знает, когда, но явно очень давно, некое всемогущее существо устроило себе незамысловатый пикничок, вдали от посторонних голодных глаз. И его можно понять: стоит только развести жаровню для барбекю и бросить на ее решетку первый стейк, как немедленно со всех четырех сторон света к тебе начнут сползаться несметные стаи нахлебников-сотрапезников. Каждый из них, разумеется, постарается оправдать свой нежелательный для тебя визит, притащив кто бутыль с дурацким кетчупом, кто пучок пряных трав, кто пару пивных жестянок именно той марки, от которой тебя неудержимо тошнит. Тебе не нужен кетчуп. Тебе не нужны пряности. Пива тебе вообще хочется меньше всего. Все, о чем ты мечтаешь — это в одиночку, вдумчиво и без суеты пережевать свой хорошо прожаренный кусок мяса, приправленный молотым черным перцем. Но, увы, скрыться от незваных гостей у тебя нет никакой возможности. А у могущественного существа такая возможность была и оно неприминуло ей воспользоваться. Снеди оно припасло изрядно, однако потенций собственного аппетита не подрасчитало, ибо много осталось объедков. Сложив эти объедки в одну тарелку, существо запустило ее куда подальше, туда, куда ни один падальщик ввек не доберется, и, довольное, унеслось в свой неведомый мир по своим неисповедимым делам. А тарелка так и осталась висеть себе в безграничной пустоте, вне времен и пространств. Так как еще никто не отменял законов органического разложения, объедки вскоре превратились в живородящий перегной, из которого произросли гигантские деревья. Деревья принялись неугомонно плодоносить. Плоды наливались соками, матерели, тяжелели и опадали с ветвей, становясь частью живородящего перегноя. Так бы и продолжался этот бестолковый круговорот цветения, вызревания и гниения, если бы однажды в этот укромный уголок не забрели две скучающие подружки — Жизнь и Смерть. Совершенно не важно, какие пути привели их туда, как долго странствовали они этими путями, да и откуда они пришли — тоже не имеет значения. Важнее то, что подружки оказались особами наблюдательными, смышлеными, изобретательными и до развлечений охочими. Основательно изучив открытый ими затерянный рай, Жизнь и Смерть предположили наличие у диковинных плодов и вовсе удивительной способности, а именно наделять безмозглую недвижимую материю сознанием и движением. Догадке надлежало быть эмпирически проверенной, чем подружки немедленно и занялись. Из подручного хлама они изготовили нелепое двурукое-двуногое чучело и всобачили в самую его сердцевину один из плодов. Чучело тут же ожило и принялось всячески потешать подружек. По началу ни один из его фокусов не походил на другой, но в какой-то момент чучело стало повторяться и подружкам наскучило. Смерть схватила его за левую пятку, перевернуло вниз головой и встряхнула хорошенько, так, что диковинный плод с оглушительным хлопком вылетел из его рта. Смерть отбросила опустошенное чучело прочь, подняла плод, пару раз подбросила его на ладони и зашвырнула в живородящий перегной, мимоходом отметив, что весь процесс, начиная от изловления чучела и заканчивая метанием плода, чрезвычайно приятен.

«Так и будем поступать!» — решила Смерть.

Следующая идея подружек заключалась в повторении эксперимента, поскольку они справедливо подозревали, что новое чучело и развлечет их по-новому. Так как схема была уже отработана, сотворение нового гоминида не отняло у них много времени. Опять подручный хлам, две руки, две ноги, одна голова, и вот уже Жизнь вколачивает в грудину чучела диковинный плод, мимоходом отмечая, что весь процесс, начиная от сбора хлама и заканчивая одушевлением страшилы, нравится ей необыкновенно.

«Вот этим-то и займемся!» — постановила Жизнь.

Подозрения подружек оправдались наилучшим образом. Страшила блестяще отплясывал свою программу, покуда запал на выдумки не иссяк. Не беда, схема утилизации также была испытана ранее.

Прикинув плодоносность сада и оценив запасы подручного хлама во вселенной, подружки пришли к выводу, что увлекательных занятий им хватит чуть ли не до скончания вечности, вследствие чего было принято решение поднять производство страшил на индустриальный уровень. Что и было исполнено.

Ну и чумовой же цирк завертелся! Правда, довольно скоро выяснилось, что далеко не все пугала исполняют свои шутовские обязанности с одинаковым рвением. Многие из них, едва осознав себя живыми, впадают в отвратительное состояние деятельного уныния. Хромоногими толпами бродят они за Смертью, докучая ей своим бесконечным нытьем: мол, вытряси нас из наших гребанных тел, освободи, не хотим! Позволь нам и дальше вызревать и гнить, не отвлекаясь на ту х**ю, которую вы затеяли собственной корысти ради!

Жизни тоже достается. «Сука ты облезлая!» — орут митингующие пугала, зашвыривая ее увесистыми комьями живородящего перегноя — «Кто тебя, паскуда, просил?!»

Мало кому понравится, когда ему портят удовольствие. В конечном счете Жизнь и Смерть решают, что во избежание нервотрепки диковинным плодам следует предоставить право выбора.

С тех пор, когда наступает время сбора урожая, Жизнь и Смерть приходят в Сад Душ и предлагают плодам свои дары. Жизнь сулит им надежды и разочарования, любовь и ненависть, вражду и дружбу. Обещает им желания и страсти, голод познания и жажду истины. Она честно предупреждает о том, в какую непреодолимую зависимость от ее наркотических подарков рискуют они впасть, и о том, что каждый из них имеет свой конечный срок годности, и о том, какая дикая ломка ожидает их в итоге, когда приходит время возвращаться в жирный черноземный смрад живородящего перегноя.

А смерть обещает несуетную размеренную вечность и блаженный покой столь же вечного безмятежного незнания. Выбирайте, господа!

И плоды выбирают. И сделав выбор, уже никогда не могут от него отказаться. Таковы правила игры. Все бы ничего, да только время от времени какой-нибудь плод совершает роковую ошибку, приняв дар, совершенно не соответствующий своему внутреннему предрасположению.

Если верить этой легенде, то душа Бенджамина Гиггза, более известного, как Лекарь Бенджи, с предложенным ей выбором облажалась самым преконкретнейшим образом.

Сам факт появления Бенджи на свет был окутан тайной. Никому неизвестно, какая паскудная мамаша девять месяцев таскала в себе бремя этого плода, в какой день и час разрешилась от бремени и по каким причинам решила оставить его промозглой осеньей ночью на пороге вшивой провинциальной больнички. Было около двух пополуночи, когда санитар ночной смены, тучный пожилой неудачник полинезийского происхождения, оказался разбужен долгим дребезжащим звонком. Звонок звенел непрерывно, на одной охрипшей заунывной ноте. Странное создавалось ощущение: как будто нет в его звуке никакой срочности. Словно тот, кто насиловал кнопку звонка, всего лишь хотел обратить внимание санитара на сам факт того, что звонок звенит. Мол, все нормально, никто не помирает, никого не надо вытаскивать с того света. Ты просто поимей в виду эту заполуночную какофонию и, когда найдешь время, разберись с ней. Ну, и санитар не стал особо спешить. Около пятнадцати минут он пытался снова заснуть, надеясь, что трезвон прекратится сам по себе. Когда же тщета надежд стала очевидной, он еще в течении пяти минут вставал со своей кушетки и столько же шел ко входной двери, до которой на самом деле было не больше двадцати шагов. Отворив дверь, он никого за ней не встретил. Снаружи был только мглистый жидкий воздух, прошитый невидимыми нитями мельчайшей мороси. Звонок продолжал звенеть. Санитар посмотрел на кнопку звонка и обнаружил, что она зажата обломком зубочистки. Он высвободил кнопку, негромко выругался и, радуясь вновь обретенной тишине, хотел было вернуться в помещение. Но какой-то безотчетный импульс внезапно заставил его остановиться и внимательно оглядеть больничный двор, скудно освещенный бледно-желтым дежурным фонарем. На скамейке под худосочным кленом лежал младенец. Совершенно голый мальчик, не более трех дней от роду. Младенец слабо шевелился, но не кричал. Полинезиец тотчас бросился к ребенку, так быстро, насколько позволяло ему оплывшее нездоровым жиром тело, схватил его на руки и прижался ухом к младенческой груди. Сердце малыша стучало едва слышно, редко, но пугающим образом ритмично. Санитар отстранил младенца от себя и заглянул ему в лицо. Глаза ребенка были открыты. Они не мигали. Санитару вдруг показалось, что он держит в руках доисторическое чудовище. В глазах младенца он увидел тысячелетнюю усталость, вселенскую скуку и терпеливый хищный голод.

«Боже правый!» — прошептал санитар — «Что ж с тобой такое, черт тебя дери?!»

Младенец тут же закрыл глаза, скривил рот и издал долгий хрип. Санитар враз спохватился и устремился с ребенком на руках в больничное здание. Он закутал младенца в какие-то простыни и немедленно вызвал дежурного врача, ночевавшего, вопреки должностной инструкции, дома, из-за малого числа пациентов и относительного благополучия в их состоянии. Прибывший врач констатировал, что ребенок, несмотря на явные признаки переохлаждения, в целом вне опасности.

«Ну, что же,» — сказал он, закончив осмотр — «Добро пожаловать обратно в жизнь, Джон До!»

Вскоре о найденыше написали в местной прессе. Полиция затеяла расследование, которое ни к чему не привело. Скорее всего, тот, кто подкинул ребенка, был не из этих краев. Казалось бы, происшествие заурядное, таких случаев в любой, даже не очень крупной стране ежедневно происходят сотни, если не тысячи. Но отчего-то именно эта история получила широкую огласку. Судьбой малыша заинтересовалось одна весьма состоятельная семья, известная не только своими внушительными капиталами, но и деятельной склонностью к благотворительности и меценатству. О лучших родителях для подкидыша и мечтать было не возможно. Видимо, сестрица Жизнь по непонятным причинам благоволила ублюдку и решила с рождения осыпать его всеми своими щедротами, которые, как оказалось впоследствии, тому и даром не были нужны.