Чтение онлайн

Хотя дело, конечно, не только в ней. Одной доброй воли мало! Дело еще и в мозгах. Именно по этой причине я и был против, не хотел, чтобы кто-то просил других воспитанников о помощи Строганову. Потому что у них мозгов еще маловато!

…Но, в свою очередь, они не спросили меня. И это тоже их право — набивать свои шишки, храбро наступая на грабли.

Наконец, у Степки в руках оказывается приличная стопка заполненных бланков. Пожалуй, этого действительно хватит Егору, чтобы оплатить вход к Владыкам.

«Добровольная жертва ценнее недобровольной» — сказал нам Ялпос.

Ну а совсем без жертвы бывает никак.

Теперь у Егора есть все: и камень, и входной билет. И конкретная цель визита, которую указал бывший Сопля.

Степка, сгорбившись, идет к Егору.

Протягивает свернутые в трубку листы.

Вроде бы, торжественный момент, ура! Но большинство воспитанников хмурые, Степка тоже.

Это хорошо, что хмурые. Больше шансов, что мозги включали, когда заполняли бумажки.

— Ну это… Кому много дано, с того много спросится, — тихо произносит Степан, передавая листы Егору.

И вот медблок, родимый.

Попискивает аппаратура для эфирной стабилизации — похожа на старый системник со старым ламповым монитором и гроздью проводов с присосками. Присоски все снова на мне. В правой руке — игла капельницы.

На соседней — пустой — кровати нагло дрыхнет Лизавета.

Входит Немцов.

— Как здоровье, боец?

— Нормально.

— Ну да, вроде порозовел. А не передумал вообще?

— Макар Ильич, только снова не начинайте.

— Ладно, прости, Егор. Это меня Прасковья всю ночь колупала. В общем, все готово для ритуала.

Прячу усмешку. Всю ночь, значит… Кстати, докторица наша больше не выглядит женщиной с разбитым сердцем. А у Немцова на запястье нет тюремного браслета. Ну да, он же дворянин, значит, дело о его помиловании за проявленный в Инциденте героизм было рассмотрено в ускоренном порядке, без волокиты.

Как, кстати, и мое — адвокаты от «Шварцштайн и Айзенфауст» приезжали три раза, судебное заседание пройдет послезавтра в Омске, мне уже заказан транспорт. Но это формальность — адвокаты уверяют, что я выйду из зала суда свободным и полностью оправданным, даже браслет там же снимут, в суде есть специальное оборудование. Уже подготовили заявление на истребование от Государства компенсации за судебную ошибку. Это хорошо, средства колонии нужны всегда — на приличное жилье для сотрудников, например, а то нельзя же требовать от разумных человеческого отношения к работе и при этом содержать их в скотских условиях.

Это все очень славно, но пока у меня есть тут незавершенное дело, я не могу считать себя свободным.

А Немцов — он может, наверное.

— А вы уже небось чемоданы пакуете, Макар Ильич?

— Чемоданы? Хм… Право же, какие у арестанта чемоданы? Все мое имущество — памятная кружка. Только не дело это — бросать класс за неполный год до выпуска. И с самоуправлением все только началось, заглохнет же без меня… В общем, Ученой Страже придется обождать.

— Понятно… Спасибо.

Появляется Прасковья Никитична. Окидывает Немцова нежным взглядом, а потом меня — критическим. Извлекает иглу из вены.

— Локоть сожми! Голова не кружится?…Лизка, брысь с кровати!

— Не кружится.

— Ладно, вставай потихоньку. В глазах не темнеет?

— Нет.

— Одевайся. Сейчас тебя через систему оформлю — и можно в корпус.

Встаю на ноги, натягиваю штаны, ботинки и куртку.

Все нормально. Вторая мощная кровопотеря за короткий период — на Земле я бы просто откинулся. Хорошо жить в мире меча — я сам видел меч Гундука! — и, главное, магии.

— Пелагея Никитишна, спасибо. А можно перед уходом в корпус чего-нибудь перекусить?

— Спрашиваешь! Не можно, а нужно! Первым делом — сладкий чай с сухарями, простые углеводы нужны. На обед бы тебе, конечно, говядины… Но и куриные котлетки на пользу пойдут.

— Пойду чайник поставлю, — говорит Макар, и выходит за дверь — в дежурку.

Пелагея стучит ноготочками по планшету.

— А я в уборную, — говорю я самым спокойным голосом, и опять добавляю, не удержавшись: — Спасибо.

И докторице, и Макару — в широкую спину.

Может быть, больше не увидимся.

Сделав по коридору пару шагов, открываю дверь. Не уборной, а процедурного кабинета.

Так… Холодильник… И вот — оно.

Пакет с кровью Строганова.

Вчера, после того удивительного собрания, где Боря Юсупов организовал мне дары для Владык, мы совещались около часа. Судили да рядили: кто пойдет со мной в Изгной, как пойдем. Хотели Макар, Карлос, Степка, Борис… В итоге решили, что пойдут Аглая и Гундрук.

Больше двоих, как нам Сопля объяснил, нельзя было. А двое — это мои секунданты, можно.

Потом Немцов совершил отдельный маленький подвиг, уговорив Прасковью Никитичну отлить у меня столько крови. Докторица бы в жизни на это не согласилась, если б не видела своими глазами, как попущением Олимпиады Евграфовны колонию атаковала Хтонь.

Было понятно, что непотопляемая госпожа Гнедич опять вывернется, сохранит свое положение и продолжит пакостить. Если б она хоть бабкой осталась, народ бы не так охренел. Но теперь очевиден стал масштаб сделки — и что бонусом к молодости бабуля явно себе наменяла и других ништяков. Подготовилась к операции, прикрыла тылы соломкой. Поэтому в то, что жандармская комиссия всех спасет и арестует Олимпиаду, больше никто не верил. И хотя видео с компроматом у нее больше не имелось, но и позволить юной старухе оставаться хозяйкой колонии было нельзя.

Я всерьез полагал — и остальные со мной согласились — что следующим ходом бабули станет покушение на мою жизнь. Тут ей даже на руку, что меня на днях освободят — это в колонии камеры и считыватели эфира на каждом углу, а свободная жизнь, она… посвободнее. И если покушение удастся — ну, все, колония навсегда под Олимпиадой. Да и за жизнь Ульяны я бы тогда много не дал.

Надо было действовать.

Пользуясь той же неразберихой, что позволила нам собраться в актовом зале, Прасковья оформила мне ночь в медблоке. Экстренный забор крови, экстренные процедуры восстановления.