Чтение онлайн

— Щука, как по-кхазадски будет «срал я с высокой колокольни»? — интересуется дядя.

— Кхазад так не скажет, Николай Фаддеич, помилуй! Вот ежели «срал я в глубокий колодец» — тогда запросто…

— Остановись, Николай! — у Олимпиады в голосе лязгает железо, точно при шагах киборга. — Иначе…

— Что, иначе? — скалится Гнедич. — Что «иначе»-то? Может, ты меня наследства лишишь? Ух-х, напугала!

Щука фыркает. Ну да, ну да. В обретении второй молодости есть нюансы.

— Иначе ты потеряешь честь, — чеканит Олимпиада. — Долг дворянина — служба. Иначе ты потеряешь путь, Коля. То есть — себя.

Николай сопит, старуха в теле красотки, презрительно скривив губы, продолжает его давить.

— … Куда ты сбежишь, скажи? В казино? В бордель? Одумайся, мальчик мой. Я знаю, что слово честь для тебя — не пустой звук, Коля. Поэтому сделаем так. Я сейчас ухожу отсюда, — вместе с Егором! — и мы с тобой будем считать, что этой минуты слабости — не было никогда. Потом…

Гнедич сплевывает в раскрошенный бетон.

— Да хрен там плавал. То есть, ты, конечно, права. Насчет службы. Но, слава Богу, в Государстве Российском для дворянина есть еще один вариант. Всегда!

Олимпиада прикусывает губу, а потом лицо ее переменяется с презрительного на заботливое.

— Коленька, это ошибка! Большая ошибка! Мы об сейчас этом вместе подумаем…

— Я уже обо всем подумал, госпожа Гнедич! — рявкает Николай. — Прошение о моем зачислении в особую кавказскую дивизию — подано. И будет удовлетворено. Я меняю статус землевладельца на погоны опричного офицера! И видит Бог — этой мене даже йар-хасут не смогут помешать!

— Будешь, значица, Николай Фадеич, защищать рубежи Отечества от немирных уруков… — тянет Щука, пока Олимпиада Евграфовна стоит столбом.

— На Кавказе нет немирных уруков, — сообщает Гром, мигая лицевым экранчиком.

— Тогда — немирных снага…

— И немирных снага на Кавказе тоже нет.

— Ну что ты докопался! Немирных абреков и кунаков… кто-нибудь же там есть?

— Туры, — докладывает Гром. — На Кавказе есть немирные туры.

— В общем, каких-нибудь немирных козлов на мой век хватит, — рычит Гнедич.

Олимпиада Евграфовна оживает:

— Ты понимаешь, что лишу тебя содержания, Николай? То есть, совсем? Прощай, красивая жизнь, кутежи и праздники? — она обводит «виллу» взмахом руки. — Ты это хорошо понимаешь?

Дядя только качает головой.

— Кажется, это ты чего-то не понимаешь, бабушка. Егор, как там говорил тот болотник? «Холера на оба ваши семейства!» Засуньте свои интриги и капиталы друг другу… куда хотите. Я уезжаю. Моя жизнь отныне принадлежит Государю, с его жалованья и прокормлюсь. Не впервой, бабуля!

Лицо красотки дергается. Наконец, будто забыв о существовании внука, она поворачивается к Грому и Щуке.

— Ну а вы, господа? — воркующим голосом произносит Олимпиада. — Кажется, ваш наниматель неожиданно обеднел, ах, какая неприятность. Да и уезжать собрался. Что скажете о предложении продолжить работу на Гнедичей — под моим началом?

Вот же старая стерва! — напоследок решила насолить непослушному внуку хоть так.

— Мне в Васюганье не очень понравилось, — откашливается Гром. — Электричество у вас слишком часто пропадает. Да и кофе тут не ахти, за хорошим — в Омск надо ездить, в «Малюту»…

— А что скажет господин Хафт? Вы на меня всегда производили впечатление крайне… расчетливого кхазада!

Щука надувает щеки.

— А я, покуда служил Николаю Фадеичу, сформировал некоторую подушку, его попущением! Теперь думаю маленько поопекать господина попечителя… На добровольных началах!

Ни слова больше ни говоря, Олимпиада разворачивается на каблуках и покидает сцену. Гнедич как-то внезапно никнет, словно воздух выпустили. Дергает себя за ус.

— Да, племяш. Так вот…

Щука шлепает себя по лбу.

— Надо у поварихи жратвы взять — на дорожку! Я просил нам отложить… — и исчезает.

— Громила! Иди проверь, как там упакованы мои аксельбанты, — распоряжается дядя Коля.

— У тебя нет аксельба… — заводит было Гром, но Гнедич мечет на него такой взгляд, что даже до киборга доходит, и он ретируется в помещение, возмущенно жужжа детекторами.

— Присядем, — Коля подвигает мне пластиковый стул, однако забухать, против обыкновения, не предлагает. — Я должен сообщить тебе две вещи, очень важные… как родичу и другу. Во-первых, передай мои глубочайшие извинения почтенной Ульяне Матвеевне. Я бесконечно пред нею виноват и даже не имею душевных сил для объяснения с глазу на глаз. В силу обстоятельств и по совокупности свершений я должен признать, что недостоен ея… ее…

— Не дави пафос, Коль, я понял. Честно говоря, тоже так думаю, что вы друг другу не подходите. Неможно впрячь в одну телегу трепетную лань… и немирного тура.

— Будь другом, Егор, передай, что я желаю Ульяне Матвеевне повстречать доброго и честного человека, который одарит ей счастием, коего она достойна…

— Коль, ты чего, в учебнике литературы, что ли? Нормально все будет у Улечки… ты только не обижайся, но всяко лучше, чем рядом с тобой. Ты там, главное, себя-то береги на Кавказе. От абреков и кунаков, конечно, но больше всего — от синей ямы, понимаешь меня?

— Кстати! — оживляется Коля. — Давай по рюмашке пропустим все-таки. Напоследок… Гром, у нас «Старый сервитут» остался?

— Уже упакован!

— Доставай! Кто ж на Кавказ со своим коньяком едет!

Когда Гром приносит бутылку, на табло у него выведена рожица с прямой горизонтальной полосой на месте рта.

Коля разливает коньяк по чайным чашкам:

— Ну, за тебя, Егор! За то, что ты жизнь мою спас!

— Я? Это когда еще?

— Не помнишь уже, да? В начале Инцидента, когда полудница мой мозг досасывала, а дрожнецы пристроились сожрать все остальное.

— А, да тут и вспоминать нечего. Ты что, по-другому бы поступил на моем месте?

— Я? — Коля залпом осушает чашечку, но снова не наливает, а смотрит прямо на меня: — Я, Егор, уже поступил по-другому. На своем месте. Верил, что все это ради блага семьи… Гнедичи тогда в долгах увязли, еще немного — и заводы наши с молотка бы пошли. Вот бабуля и нашла выход — прибрать к рукам имущество сибирских Строгановых. Убедила нас с папенькой, что если не мы, так другая родня все растащит и по ветру пустит, а наследнику все равно место в специализированном учреждении. Это ведь я так устроил, что ты, сам того не желая, человека убил и через это в тюрьму попал.