Чтение онлайн

Слышался плач. Жёны приговорённых ревели, умоляя солдат помиловать их членов семьи. Какой — то особо мерзкий солдат сказал им:

— Прекратите, или составите им компанию, — хохоча, сказал тот, под дружественные подмигивания его боевых товарищей.

Арестованных выстроили в шеренгу. Кто имел шляпы, поснимали их, и начали молиться. Лишь один солидного вида джентльмен вытащил сигару и закурил. Все молчали, кое-кто лил слёзы. Джордан подошёл к Фрэнку и сказал тому тихо, дабы солдаты не услышали:

— Когда я скажу, прыгай вниз и притворись мёртвым. Затем беги в город и прячься там.

Едва Фрэнк хотел возразить, как тут знакомый голос лейтенанта крикнул арестованным:

— Закончили молиться! Солдаты, целься!

Все надели шляпы обратно, кто их имел. Джентльмен с сигарой положил её на пол и затушил своими начищенными до блеска туфлями. Солдаты передернули затвор.

— Вы обвиняетесь в государственной измене и дезертирстве и приговариваетесь к смерти! Приговор исполняет немедленно лейтенант республиканской армии Логан. Товсь! — без капли сомнения, с огнём в глазах, проговорил лейтенант.

— Прощай, Фрэнк, — сохраняя серьезное лицо перед неминуемой смертью, сказал громко Джордан. Фрэнк лишь молчал, после чего, почти одновременно с криком лейтенанта, услышал: — Беги! — и Джордан сразу вытолкнул Фрэнка подальше с платформы.

— Пли!

Фрэнку задело руку, но он успел скатиться по холму вниз. Его сопровождали оглушительные выстрелы. Он катился по склону, и каждая веточка, каждый камешек, каждый корешок впивались в его тело, причиняя неимоверную боль. Но Фрэнк остался безмолвен; из — за ужаса произошедшего, боль сковала его язык раскалёнными щипцами.

Когда он глянул вверх, то к нему с платформы уже летели мертвецы. Фуражка брата полетела отдельно от его тела.

Глава 3. Станция

В ставке было тихо. Телеграфисты всё ещё смотрели на генерала, лицо которого за минуту изменилось до неузнаваемости. Из подавленности и безжизненности его эмоции преобразились в упорство, гордость, уверенность. Аккерман лишь потирал свою подстриженную бороду. Молчание висело во всей ставке.

Первым его нарушил полковник:

— Ваше высокопревосходительство, — присел он на колени, взяв офицерскую саблю в руки, — позвольте присягнуть Вам на верность! — Аккерман говорил уверенно, не мешкая. Генерал неловко уставился на него, как и телеграфисты. Но затем он ответил, и в голосе его можно было расслышать гордость:

— Принимаю твою присягу, полковник Аккерман. Вставай.

Телеграфисты, наконец, ожили и тоже быстро встали на колени, давая присягу своему новому министру. К ним присоединился и Эшфорд. Генерал, приняв их присяги, тут же начал раздавать приказы:

— Телеграфируйте на станцию: "Приказываю снимать с поездов всех боеспособных мужчин и отправлять на фронт. Беглых солдат и офицеров отправлять на гауптвахту, или же в тюрьму. Ответственный за порядок назначен комендант железнодорожной станции. Генерал"

— Ваше высокопревосходительство, телеграмма отправлена. Ещё приказы?

— Да. Указ № 1: "Отныне все мужчины старше 21 года могут быть мобилизованы в действующую армию. Верховное командование обороны столицы имеет право реквизиции любых людских и материальных ресурсов гражданского населения. Все несогласные подлежат принудительной мобилизации в боевые батальоны заключенных. Военный министр".

Генерал ещё долго раздавал приказы всем командующим фронтами и внутренними войсками. Его глаза горели, а руки тряслись от возможностей превратить свои планы в жизнь. Он не давал ни секунды телеграфистам. Они всё время записывали, записывали… А он никак не останавливался:

— Приказ коменданту Мосицкому из жандармерии: переместить вверенные ему подразделения поближе к центру города, к Ставке. Отправьте это вербовщику: нужно три человека с хорошим образованием для заполнения бесчисленных протоколов. Все строящиеся в этом здании планы должны быть записаны и переданы телеграфом нашим командирам в других частях страны.

У него ушло больше двух часов на то, чтобы наконец закончить. К этому моменту ему пришло множество телеграмм от командующих фронтами и армиями с присягой новому военному министру.

— Мой генерал, телеграмма из Цаибурга. Генерал Ган пишет: "Поздравляю Вас с назначением. Да пребудет с Вами смелость и уверенность в Ваших начинаниях. Надеюсь, что смогу лично Вас увидеть и передать от меня и всей моей армии полную нашу поддержку Вашей персоны".

— Ответ: благодарю вас, генерал Ган, за оказанное мне доверие. Хочу поскорее увидеть Вас, и услышать Ваши ценные советы. Пошлите телеграмму генералу Роузману: я хочу зачислить его в свой штаб. Пусть он помогает мне в планировании операций.

Наконец, он обратился к полковнику:

— Аккерман. Отправляйся в штаб полиции. Я даю тебе письменный приказ о создании из не подпадающих под мобилизацию мужчин отряды внутренней полиции и "оборонительного ополчения". — Затем он передал тому лист с приказом.

— Слушаюсь, мой генерал.

— Я отправляюсь на станцию. Надо познакомиться с этим Оливье. Со мной пойдёт Эшфорд.

По телеграфу был вызван транспорт и 3 солдата для конвоя.

В это время, когда они уже выходили, пришёл ответ от генерала Роузмана. Там говорилось, что сам он явится не может, но пошлёт своего штабного в качестве своего представителя. Также он извинился за то, что вынужден так поступить, но объяснил своё решение крайне тяжёлой обстановкой на фронте.

Генерал надел свою фуражку, проверил свой револьвер на количество патронов; Эшфорд же молча, смотрел на него, ожидая приказа выдвигаться. Наконец, когда машина подъехала, они вышли. Их уже ждали три солдата с красными воротниками, да водитель из гражданских. Они отдали честь генералу, а Эшфорд поспешил открыть ему дверь.

Машина тронулась. Все молчали. Солдаты глядели на разбитые дороги, на разрушенные дома. Их лица передавали всю ту боль, что испытывает человек, когда в его дом приходит война. Как прекрасно время, когда ничего не угрожает тебе. Ни на секунду не прекращались выстрелы артиллерии. Лишь у генерала не дёргалась ни одна мышца, ни одна жилка лица.

Внутри него пылало множество противоречий. Спина горела от одной мысли, что в любой момент обездоленный народ, которого в столице осталось около пятисот тысяч, может поднять восстание и разбить внутреннюю армию, а после разложить фронтовые части. Он записывал на листе бумаги численность своей армии по последним данным: всего лишь 5 тысяч штыков, 700 сабель, да 169 орудий. Пулеметов около двухсот.

Тем временем они уже подъезжали к вокзалу. Генерал глядел на вереницу людей, идущих в сторону станции; их лица чётко выражали ненависть к военным. Вглядываясь в солдат, они словно старались испепелить их глазами.