Чтение онлайн

Я тезисно был готов к различному развитию в хронике протекавших на моих глазах событий. В автомобильном тайничке имел нормально пристрелянный АПС с двумя снаряженными магазинами, шерстяную маску на лицо, контактные линзы, неброско в темные тона экипировался.

На площади Незалежности чуток полазал я по темноте середь немногочисленных, меньше тысячи, оппозиционеров, так упомянем, державших символическую оборону Верховного совета. Прислушался к боязливым разговорцам в оппозиционерской хевре, опасавшейся всего и вся. Больше всего, знамо дело, президентской охранки и российских спецслужб.

Тамотка оценил, поспешая медленно, обстановку у Дома правительства, прикинул силы и средства. Возможный план действий у меня наскоро обрисовался сам собой, спонтанно.

Я мог отъехать, припарковаться за мостом, у Московской, в спокойном безлюдном месте, в переулках. Вернуться вскорости пешком, скрытно проникнуть в пустое, слабо охраняемое здание университета и быстро дать сверху одну короткую очередь по оппозиционной массовке. Кому Бог пошлет. Потом непременно две-три длинные прицельные очереди по лопоухим мусорам в оцеплении. Отход через первый поверх в оконце на ту же Бобруйскую и через железнодорожные пути, сквозь неосвещенные закоулки вагонного участка. В машину и по газам. Я не я, и к стрельбе на площади не имею ни малейшего отношения... А дальше, как по большому счету обернется у заинтересованных сторон, переступая через пролитую кровь...

Другой эпизод на возможной крови у меня имел место быть в начале июля 2000 года на открытии впечатляющего мемориала Яма по улице Мельникайте. Наверняка вы там бывали, его видели, спускались вниз к жуткой веренице обреченных, поминали жертв еврейского гетто, организованного нацистами.

На запланированное мероприятие, помнится, меня настойчиво, заблаговременно зазывал один из авторов многофигурного монумента. Я же хотел отбояриться, бесстыдно ссылался на редакционный аврал в намеченный день и час.

Время представало тогда неспокойным, переломным, сущий конец прошлого века, тож тысячелетия. Смещенный Лукой министр внутренних дел Захаренко и бывший глава Центризбиркома Гончар сенсационно оказались среди исчезнувших. Точнее, были ликвидированы президентскими эскадронами смерти. Журналисты наперерыв гадали, кто за кем следующий из видных оппозиционных политиков, газетчиков и телевизионщиков, очередной, на новенького в смертном списке на тотальное исчезновение. Ваш покорный слуга, кстати али не кстати, тоже значился потенциальным кандидатом в смертники.

Тем часом полумертвая лукашенковская палата законодательных одобрений подвергалась действенной обструкции. Обсуждался насущный вопрос, участвовать или нет в бойкоте президентских выборов 2001 года, если в новую лукашистскую палатку рвались только демократические глупцы и предатели...

Двинько предавался воспоминаниям без излишней гормональной патетики, с легкой иронией. Рассказывал, по-журналистски отстраненно от предмета профессиональной деятельности:

– Открывать мемориал, поприсутствовать вокруг Ямы собралось немало первостатейной, занятной публики. Разумеется, в полном составе, пленарно, руководящие деятели иудейской диаспоры в Беларуси. Помимо иностранных журналистов, специально присланных и постоянно аккредитованных, чиновные представители почти всех европейских посольств. По протоколу принимали обязательное участие главы дипломатических миссий Израиля и Германии. На удивление насчитывалось мало-таки известных оппозиционеров и больших государственных сановников.

Неожиданно для многих, в том ряду и для меня, в продолжение патетического и траурного митинга у Ямы с помпой объявился Лука в окружении многочисленных телохранителей. Он с ходу ринулся громогласно опровергать, влез в оживленную полемику с израильским послом на животрепещущую для обоих тему: был или не был в Советском союзе государственный антисемитизм. Прямо на еврейских могилках и костях полемизировали воинствующе.

Вооружен я был в тот день и час всего лишь цифровой камерой и диктофоном. Пускай отписываться по событию и по случаю ничуточки не рвался. Озадачил заранее скорым и проникновенным комментарием хорошего молодого автора, предрасположенного к философским размышлениям о жизни и смерти. А бойкий репортаж в редакции могли бы набросать с моих слов и впечатлений.

В то время как неизбывный державный Лука вживе разоблачал извечные происки сионистов, я стоял побок с ним. Его штатные охранники, все их присутствовавшее начальство меня хорошо знали, и служебного беспокойства у них я не вызывал.

Пожалуй, оттого я стал прикидывать, а не смотаться ли мне скоренько неподалек, по соседству к одному русскому офицеру, не разжиться ли у него сувенирами из Чечни: стволом "хеклер-кох" и парой гранат Ф-1. Туда их в сумку, в кофр к репортерскому железу. А там по обстоятельствам... уконтрапупить власть предержащую, коли рубашка "эфки" разлетается убойными осколками в радиусе до двухсот метров, а данный пистолет-пулемет отличается превосходной скорострельностью и кучностью боя на расстоянии кинжального огня.

Накануне вечерком я по-дружески и по-газетному брал забойное интервью у того российского товарища полковника, приехавшего в отпуск с войны погостить к дочери на историческую малую родину. Потом мы оба допоздна интервьюировали основательно приличное количество армянского бренди и начистоту продолжили собеседование легитимной белорусской горелкой тогда еще пристойного берестейского разлива.

От Ямы и от Луки-урода рядом с ней я никуда не пошел, ничего жертвенного не предпринял, столпом соляным простоял до конца планового редакционно-представительского мероприятия...

Поздним вечером дарницкие собеседники неловко расстались, распрощались, воспользовавшись дежурными вежливыми клише. Джентльмен и аудитор Печанский без разговоров, по умолчанию повез хмурого, с потухшей сигарой в зубах, деда Двинько в Семиполки на ночлег и к писательским трудам наутро. Тана безмолвно забралась в прохладную ванну на сон грядущий. Змитер же отрешенно погрузился в молчаливые нераздельные раздумья.

"...А я бы мог? Как поступить на месте Михалыча, причем с его значными оружейными навыками и военными умениями? Вось уж не ведаю, не знаю... Покуда неведомо. Неизвестно, куда, когда и где фишка ляжет. Что окажется в сносе?.. Словно несущаяся куда-то гоголевская птица-тройка... Пока нет ответа..."

Глава пятьдесят первая

Со временем давать отчет

На последовавшей неделе Змитер уехал в Донбасс. Укатил себе потихоньку на перекладных, автостопом с мелкими контрабандистами. Без команды во всех значениях, запросто с фуфельным редакционным предписанием по-свойски от того самого официоза, где он по сю пору не уволен с треском. "Поди же ты! Фрондирует главред, однак..." И оттуда у него второе старинное удостоверение официозного газетчика на собственное двойное прозвище по паспорту РБ. Лиловую паспортину с гербом-капустой он также прихватил с собой в опасный вояж к новороссам-ватникам.

По его отъезду из Минска в Киев бесхлопотно возвратилась Одарка Пывнюк с ветерком в дружеской включенной компании со Львом Шабревичем и с Вольгой Сведкович за рулем долгожданного "туарега" Таны Бельской. "Уйя, наконец-то!" Вперемежку о сделанном и увиденном они отчитались вместе и порознь. Классически отдали каждому свое, что причитается.

Так и так адвокат Шабревич предпочел гласность и открытость заседания не в один присест за обедом и после него у Евгена Печанского в Дарнице.

– ...Заочное событие у тебя, Ген Вадимыч, конечно, скорбное, удручающее. Но прелестно прошло комильфо на Северном кладбище. И благопристойно, включая поминки для титулярных соседей по подъезду и по дому на том микрорайоне Запад.