Конкистадор
Шрифт:
Оабовец изо всех сил старался казаться невозмутимым. Молчал, борясь с эмоциями. Хотел доиграть роль джентльмена, болван. Пауза затягивалась.
В конце концов, он открыл рот:
– Екатерина Ивановна, я оставляю вас. Лишь один маленький вопрос, если позволите.
– Да?
– Почему вы все время обращаетесь ко мне на «ты»? Вам нравится оскорблять меня?
– Нет.
– Но ведь разница в возрасте у нас не настолько велика. Мне трудно представить вас, скажем… моей матерью.
«О! Значит вот на сколько я выгляжу…»
– Разница в возрасте не имеет значения.
– Тогда в чем дело, Екатерина Ивановна?
– Ответ прост, дорогой капитан. Обращение на «вы» – это награда тем людям, которых я уважаю.
Глава 3
Еще раз
Первая неделя января 2141 года, числа не имеют значения.
Борт броненосца «Бастион».
Хосе Лопес, мужчина бальзаковского возраста, Маргарита Бондарь, женщина, сохранившая юность души.
«Здравствуйте, уважаемый сеньор Лопес!
Вероятно, Вы удивитесь, когда увидите это письмо в своей каюте. Разумеется, у меня были все возможности поговорить с Вами, поскольку сейчас, после многолетнего перерыва мы опять служим с Вами бок о бок. Не поймите последнее выражение (зачеркнуто слово, еще одно слово, вписанное над строкой, и еще одно – под строкой)… превратно.
Когда-то наше с Вами (зачеркнуто слово, запятая, еще одно слово)… наш с Вами диалог, если позволите его так назвать, приносил мне ощущение легкости и теплоты. Мне не хотелось бы, чтобы Вы подумали про меня какие-нибудь сальные глупости. Кажется, тогда Ваше внимание свидетельствовало о… (вычеркнут абзац)… Вы тоже (вычеркнуто полторы строки)… но сейчас я даже в этом не уверена. Простите, если я перехожу границы… (зачеркнуто три слова, из них два тщательно замазаны чернилами).
Я пишу письмо, поскольку разговор о некоторых важных вещах для меня крайне затруднителен. Особенно в обстановке, когда наш корабль набит командой и штурмовыми подразделениями, как банка солеными груздями. Поэтому я пишу письмо.
Полагаю, в такой ситуации простительны некоторые колебания, хотя именно колебаний я и не люблю в себе. Это свидетельствует о недостатке воли. Но сейчас я прошу Вас быть снисходительной ко мне.
Я… (зачеркнуты три строки) никак не могу забыть тех давних дней, которые мы с Вами провели, то есть, когда мы с Вами вместе служили на борту рейдера (еще три строки замазаны до полной невнятицы, разобрать можно только слова «…лучшее из всего, что со мной…»).
Четыре раза я бралась за это письмо, писала, а потом рвала к клочки. До сих пор я не знаю, как мне правильно рассказать Вам… вернее объяснить Вам… (дальше четыре строки зачеркнуты)… несколько сбивчиво, но я уже не способна самостоятельно определить, так это или не так.
Моя жизнь не научила меня словам, которыми можно было бы передать, до чего я волнуюсь и как я боюсь.
…(зачеркнуто два абзаца)… утратила гордость, то (зачеркнуты две строки)…
Мне кажется, Вы готовы дарить свое внимание любой женщине (слово «женщине» зачеркнуто, сверху написано «даме») на борту корабля, и лишь со мной Вы ни разу не перемолвились даже словечком, если это не касалось воспросов службы. Почему ты Вы… (вычеркнут абзац).
Извините. Прошу простить мою дерзость.
Кстати, я пишу по-русски, хотя вежливее было бы написать по-испански, но как раз сейчас вся испанская грамматика выскочила у меня из головы, простите, не люблю сажать ошибки, но это, наверное, неважно, потому что Вы поймете… (зачеркнуто девять строк).
Милый мой Хосе, я тебя люблю. Я тебя очень люблю. Вот и все. Я так люблю тебя, что, кажется, сейчас разорвусь от любви. Посмотри на меня! Извини, пожалуйста, если это все вышло нелепо и неуместно. Я не знаю, какие еще слова нужны.
Вот, сделано.
Я оставляю письмо.
Генерал-майор десантно-штурмовых войск
Маргарита Бондарь»
Два часа спустя.
«Благороднейшая сеньора Маргарита!
Ваше письмо стало для меня истинным подарком небес…
Я сбиваюсь. Всю жизнь моя речь лилась как песня, как серенада, но кажется то, что сейчас происходит со мной, не требует ни песен, ни серенад. Теперь все иначе. Я хочу сказать просто, но проклятая привычка мешает мне. Простите меня, если я буду слишком велеречив.
Сеньора! Я помню о тех славных днях, когда мы были рядом. Прошло полтора десятилетия, но я не забыл о Вас. Все, что происходило со мной после того, было ниже и пошлее. Вы, возможно, не поверите мне, но такова правда, и в том Господь мне свидетель.
Кажется, первой моей мыслью, после того, как мы встретились вновь, было: „Жизнь переменится“. С замиранием сердца я вдыхал аромат этой великой перемены, и трепетал, не смея начать первым. Право же, лишь этим объясняется мое поведение, в котором Вы могли найти признаки какой-то особенной суровости и неприветливости. Бывает так, что я вспыхиваю недостойным и скоротечным чувством, и тогда мои переживания легче (все предложение зачеркнуто). Сейчас, поверьте, лишь моя робость была препятствием для доброго и честного объяснения. Впрочем, я знал, что это все равно когда-нибудь случится.
Сеньора Маргарита, мое серрдце бьется учащенно. Иногда говорят: „Жизнь дает только один неповторимый шанс. Один-единственный!“ А я верю, что ничего неповторимого нет. По воле Божьей, все возможно. Отчего нашим чувствам не подняться до высот тонкого пламени еще раз?
Было бы низостью не ответить Вам на тот вопрос, который так и не был задан в Вашем письме, в силу особой изысканности Вашей душевной организации. Люблю ли я Вас?
Да, Марго, да! Именно тебя я люблю, и никого больше! Да, Марго, да, да, да, да!
Твой Хосе,
имущество, навсегда отданное тебе.
P.S. Давай поговорим.»
Глава 4
Давид во чреве Голиафа
10 января 2141 года.
Орбита планетоида Пушкин в системе звезды Солетта.
Александр Сомов, возраст перекрывается образом жизни.
Иногда недеяние – лучшее действие.
Недеяние Сомова-младшего входило в разработанную им тактику как элемент, без которого нельзя обойтись.
Довольно долго он выходил в сеть только для сбора сведений. Никаких диверсий! Аккуратность и осторожность стали его девизом. Более того, Саше грозили еще три месяца почти полного бездействия и добровольного заключения в пищеблоке.
Когда-то он потратил несколько часов на решение логической задачки из области тактики: как действовать очень, очень маленькому и слабому бойцу против огромного и могучего неприятеля? Если, разумеется, на горизонте нет другого такого же дылды, с которым можно было бы подружиться… а его, прямо скажем, нет и не предвидится… Давиду, то бишь, мальцу, следовало бы отыскать ахиллесову пяту Голиафа, то бишь дылды, и нанести в уязвимое место единственный смертельный укол. Это в теории. Но на практике Сомову-младшему подобного рода сценарий совсем не подходил. Давид мог безответственно ухлопать Голиафа с помощью пращи, а потом торжествовать над его трупом. И Саша тоже мог бы устроить орбитальной станции «Бялы Палац» аварию с летальным исходом. Да запросто. Незамысловатая одиннадцатиходовка. Причем для некоторых частных решений – восьмиходовка… Но вся проблема в том, что его, сомовский Голиаф… выглядит неопределенно. Расплывчато. Убей «Бялы Палац» – и отправишься на тот свет со всеми его обитателями. Разумеется, загробное царство нельзя сбрасывать со счетов как объект изучения… изнутри, но нет достаточных гарантий, что получишь комфортабельные условия для интеллектуальной деятельности. Н-да. Мама и Варька, по всей видимости, рассчитывают на иное развитие ситуации. Более того, весь обслуживающий персонал станции и прочее ее население начнут путешествие в собственное посмертие без соборования и причащения; нелогично задевать интересы стольких людей в такой важной сфере ради решения узкоспециальной проблемы…
Итак, вариант с простым укокошиванием Голиафа явно не проходит.
В сущности, действовать следует против одной только группы оабовцев. Разрабатывая тактику, Саша еще не знал, сколько их всего, но был уверен: не требуется много народу для охраны женщины, не имеющей навыков боевика, и двух детей… то есть, конечно, с их точки зрения – детей… Впоследствии он установил численность группы – четверо. Из них трое посменно наблюдают за пленниками, а еще во главе подразделения старший, некто Ян Каминский. Постепенно Саша выяснил график работы тюремщиков, личные особенности каждого оабовца и примерный уровень их полномочий в общении с начальником станции… Сомов-младший стремился учесть все до последней мелочи. Скрупулезность в таком деле не помешает. Она вообще никогда никому не мешала, помимо отъявленных бездельников и разгильдяев.
Взвесив все и вся, он понял: против Голиафа должна быть направлена его же собственная сила. В данном случае, у Давида есть лишь одно преимущество. Это, как ни странно, его ничтожество, мизерность, а значит, незаметность. Следует направить всю мощь возможностей Голиафа на благо Давида, но сам дылда не должен понять, что его действиями управляет маленькая хитрая букашка…
Идеально было бы придать всем необходимым действиям Голиафа рефлекторность; пусть они будут единственно возможным ответом на внешний раздражитель.
Дойдя до этой мысли, Саша перебрал ситуации, на которые станция будет реагировать на уровне мышечных сокращений человеческого тела: рвотный спазм – заблеванная скатерть.
Боевая тревога, нападение? Было.
Отказ энергосети? А что это дает? Ничего не дает.
Пожар? Тоже было.
Угроза взрыва в двигательных отсеках? Всеобщая эвакуация, неразбериха… и… всеобщая эякуляция. Нет. Все-таки, нет. Играть с ходовой частью – забава не веселее, чем ходить по ниточке над горячей сковородкой. Саша опасался на самом деле вывести из строя что-нибудь важное.
Имитация мятежа? Уже интереснее. Допустим, Каминский усадит маму и эту драную чувырлу в шлюп, отдаст швартовы и… и что – и? Можно, конечно, перепрограммировать кое-что в автономной системе управления шлюпом… Но Каминский прежде всего не купится. А значит, не сядет и швартовы не отдаст. Где это видано: на Терре – и вдруг мятеж! Сапоги всмятку. Романная романтика. За всю историю Терры мятеж случился всего один раз, да и тот чаще называют войной за независимость…
Эпидемия? Отлично. Чего? Коклюша? Трясучей лихорадки? Серебряного столбняка? Последняя эпидемия посетила терранцев лет сорок назад.
Может, массовое буйное помешательство? Очень смешно.
Хотя…
Очаг панфирного заражения! Вот оно, вот оно…
Мило!
Распространяется с чудовищной быстротой, вводит целые толпы в состояние неконтролируемого ужаса, агрессивности и, затем, суицидального пароксизма. Лечится в основном пулей в лоб. Великолепно! Что может быть лучше хорошей панфирной атаки?!
После нескольких печальных инцидентов это оружие было запрещено на веки вечные, но тайно им располагает, наверное, добрый десяток держав. Наверное. Может быть, два десятка…