Чтение онлайн

–  Ты сам скрепил.

Никак нельзя секундантов найти.

–  Теперь я понял, что такое друзья, - говорил Кузнецов.
– Вот - секундантов нет!

–  Да ведь ты скрепил, - говорили ему.

–  Что ж, что скрепил. Что из этого?

–  Тебе бы не скреплять, - советовали приятели.
– Ты бы его на месяц за оскорбление личности посадил. Мировой бы судья присудил.

–  Позвольте, - говорил приятель Коля.
– Я присяжный поверенный. Извините, оскорбления нет, это личное мнение.

–  Какое личное мнение, - сердился Кузнецов.
– Позвольте, «дурак» - это не оскорбление? Чего же тогда еще?

Шли дни в обсуждении прискорбного случая, думали как смыть обиду. Вася Кузнецов похудел и раздражался.

–  Позвольте, - горячился он.
– Напиши он просто - «дурак Кузнецов». Это одно. А он написал - «директор». Вот что… За это я его пристрелю или он у меня в кандалах по Владимирской дорожке потанцует пешком тридцать тысяч верст в Нарым. Похудеет немножко.

–  Ведь он все же был твоим другом, - уговаривают его.
– Подумай.

–  Мне нечего думать, - кричал Вася.
– Или дуэль или пускай прокурор подумает. Штрафная книга-то шнуровая, прошнурована и печать. Посмотрите-ка на печать - что там?

–  А что там, Вася?

–  Там герб, вот что. Георгий Победоносец. Поняли, чем пахнет?

–  Это верно, - сказал адвокат Коля Курин.
– Там он на коне топчет змия. Верно, что герб.

–  Ага! Поняли?… Это дельце-то какое? Политическое!

И Вася прищурил глаз, смотря пристально.

–  Ну, это ерунда. Почему политическое? И что ты, Вася, так сердишься? Ведь это просто бестактная выходка спьяну. Брось сердиться.

–  А что он, не видел, куда писал? Это ведь не на заборе писать!

–  Да, это верно, на заборах черт-те что пишут, - согласился адвокат Коля.

–  Значит, или дуэль или судиться будешь с Юрием?

–  Обязательно. И дуэль, и судиться, - ответил Вася.

–  Но когда ты убьешь на дуэли Юрия, кого же тогда судить?

Архитектор не ожидал такого вопроса и задумался.

–  Действительно, выходит ерунда, - подтвердил тут Коля Курин.

–  Я думаю дуэль после суда назначить.

–  Да ведь Юрий в кандалах уйдет по Владимирской. Где же ты его догонишь?

–  Это верно, - согласился Вася.
– Это надо взвесить. Вот ведь какую историю устроил. Выхода нет.

Тут кто- то и научил архитектора Васю написать письмо Льву Николаевичу Толстому, «писателю земли русской». Вася очень обрадовался.

Письмо писали - сам Вася и адвокат Коля Курин, а обсуждать написание поехали к адвокату Гедиминову. Гедиминов был другом артистов, Хлебосолом и знаменитым адвокатом-оратором. Он пригласил обиженного Васю и всех друзей к себе, принял запросто, в халате. Гедиминов - кудрявый брюнет большого роста, с красной физиономией.

За роскошным обедом обсуждался вопрос, как писать Толстому. Прежде всего - писать ли «ваше сиятельство», «граф» или как? Вася достал из кармана черновик письма, который он написал, и прочитал: «Обращаюсь к светлому уму великого писателя, поставленный в трудную минуту жизни ссорой с другом в сверхъестественное положение. Беру на себя смелость беспокоить вас дать совет, хотя дело, о котором пишу вам, вышло по пьяной лавочке, но все же…»

–  Нельзя, нельзя «по пьяной лавочке», - закричали кругом.
– Он все же граф…

–  А почему, - протестовал Кузнецов.
– Он сразу поймет все, он всю Россию насквозь видит.

В это время распахнулась дверь и появился композитор Юрий Сергеевич. На его круглом, как блин, лице открылся маленький ротик, и он сказал, обращаясь к Васе:

–  Дубина ты стоеросовая. Хорош, нечего сказать!

Гедиминов встал и, сверкая глазами, горячо заговорил:

–  Прошу вас, у меня… Я не позволю… Какое ты право имеешь писать в общественном месте? Это ведь не дома. Степень обиды, как нарушение права, юриспруденция не позволяет…

–  Ну, завел ерунду, - перебил его Юрий.
– Я ничего не писал.

–  Как не писал?
– спросили все.
– Как! А кто же?

–  А черт его знает кто!
– говорил Юрий.
– Должно быть, этот… сосед по ужину… которому я предложил внести за меня штраф, - он из Одессы, баритон, фамилия… фамилия какая-то греческая… А где он теперь - я не знаю…

Вскоре друзья помирились и под руку ходили вечером в Литературном кружке. Чтоб видели, что помирились. Много пировали, много говорили, объясняли.

Но кто же грек-баритон в Одессе? Нашелся один, который знал его.

–  Я знаю, - говорил, - это Ахвертино!

–  Как Ахвертино? Его не было при этом! Да он, хотя и поет, но не баритон.

–  Позвольте, - сказал кто-то, - вот он сидит, видите, за столом. Сейчас спросим.

Вася прямо подошел к компании, где сидел Ахвертино, и строго спросил:

–  Это вы изволили писать в штрафной книге?

Тот быстро ответил:

–  Да, я, а что?

–  Как что? Оскорбление!

Ахвертино уверял, что «нет». Тогда все пошли смотреть штрафную книгу. Читают: «Вношу три рубля в подтверждение того, что директор Кузнецов - чудак». Видно было, что кто-то переправил слово «дурак».

Кузнецов кричал:

–  Я не позволю, это - подлог, уголовщина! Под суд!…

Тогда Ахвертино, серьезно и деловито согласившись с ним «в вопросе о криминале», предложил, подав ему перо, написать слово, как оно было прежде.

Долго держа перо, директор Вася смотрел на штрафную книгу, потом на Ахвертино, наконец, быстро написал: «Остаюсь при особом мнении» и расписался.

Все сказали:

–  Вот это умно… Молодец, Вася, ловко ты это…

И Вася Кузнецов вновь повеселел и при встрече говорил:

–  Что, взяли? Кто теперь-то в дураках ходит: кружок или я?

Племянница

«…» Мой приятель Николай Дмитриевич Чичагов, судебный следователь[482], прохаживался внизу в вестибюле театра. Увидав меня, сказал, смеясь:

–  Невозможная жарища. Как ты это можешь работать там, под небесами? Едем сейчас в Кусково, к Жеребкову. Там пруды - будем купаться, есть окрошку, а завтра вернемся.