Чтение онлайн

–  Ну вот, - огорчился Василий.
– А мне говорит: «Это меня лесовик попотчевал ночью здесь, к Кистинтину Лисеичу шел».

И такие разговоры были у Шаляпина с Василием постоянно.

* * *

К вечеру ко мне приехали гости: гофмейстер Н.[312] и архитектор Мазырин - мой школьный товарищ, человек девического облика, по прозвищу Анчутка.

Мазырин, по моему поручению, привез мне лекарства для деревни. Между прочим, целую бутыль касторового масла.

–  Это зачем же столько касторового масла?
– спросил Шаляпин.

Я сказал:

–  Я его люблю принимать с черным хлебом.

–  Ну, это врешь. Это невозможно любить.

Я молча взял стакан, налил касторового масла, обмакнул хлеб и съел.

Шаляпин в удивлении смотрел на меня и сказал Серову:

–  Антон! Ты посмотри, что Константин делает. Я же запаха слышать не могу.

–  Очень вкусно, - сказал я.
– У тебя просто нет силы воли преодолеть внушение.

–  Это верно, - встрял в разговор Анчутка, - характера нет.

–  Не угодно ли, характера нет! А ты сам попробуй…

Мазырин сказал:

–  Налей мне.

Я налил в стакан. Он выпил с улыбкой и вытер губы платком.

–  В чем же дело?
– удивился Шаляпин.
– Налей и мне.

Я налил ему полстакана. Шаляпин, закрыв глаза, выпил залпом.

–  Приятное препровождение времени у вас тут, - сказал гофмейстер.

Шаляпин побледнел и бросился вон из комнаты…

–  Что делается, - засмеялся Серов и вышел вслед за Шаляпиным.

Шаляпин лежал у сосны, а Василий Белов поил его водой. Отлежавшись, Шаляпин пососал лимон и обвязал голову мокрым полотенцем. Мрачнее ночи вернулся он к нам.

–  Благодарю. Угостили. А вот Анчутка - ничего. Странное дело…

Он взглянул на бутыль и крикнул:

–  Убери скорей, я же видеть ее не могу…

И снова опрометью кинулся вон.

Приезд Горького

Утром рано, чем свет, когда мы все спали, отворилась дверь, и в комнату вошел Горький.

В руках у него была длинная палка. Он был одет в белое непромокаемое пальто. На голове - большая серая шляпа. Черная блуза, подпоясанная простым ремнем. Большие начищенные сапоги на высоких каблуках.

–  Спать изволят?
– спросил Горький.

–  Раздевайтесь, Алексей Максимович, - ответил я.
– Сейчас я распоряжусь - чай будем пить.

Федор Иванович спал, как убитый, после всех тревог. С ним спала моя собака Феб, которая его очень любила.

Гофмейстер и Серов спали наверху в светелке.

–  Здесь у вас, должно быть, грибов много, - говорил Горький за чаем.
– Люблю собирать грибы. Мне Федор говорил, что вы страстный охотник. Я бы не мог убивать птиц. Люблю я певчих птиц.

–  Вы кур не едите?
– спросил я.

–  Как сказать… Ем, конечно… Яйца люблю есть. Но курицу ведь режут… Неприятно… Я, к счастью, этого не видал и смотреть не могу.

–  А телятину едите?

–  Да как же, ем. Окрошку люблю. Конечно, это все несправедливо.

–  Ну, а ветчину?

–  Свинья все-таки животное эгоистическое. Ну конечно, тоже бы не следовало.

–  Свинья по четыре раза в год плодится, - сказал Мазырин.
– Если их не есть, то они так расплодятся, что сожрут всех людей.

–  Да, в природе нет высшей справедливости, - сказал Горький.
– Мне, в сущности, жалко птиц и коров тоже. Молоко у них отнимают, детей едят. А корова ведь сама мать. Человек - скотина порядочная. Если бы меньше было людей, было бы гораздо лучше жить.

–  Не хотите ли, Алексей Максимович, поспать с дороги?
– предложил я.

–  Да, пожалуй, - сказал Горький.
– У вас ведь сарай есть. Я бы хотел на сене поспать, давно на сене не спал.

–  У меня свежее сено. Только там, в сарае, барсук ручной живет. Вы не испугаетесь? Он не кусается.

–  Не кусается - это хорошо. Может быть, он только вас не кусает?

–  Постойте, - я пойду его выгоню.

–  Ну, пойдемте, я посмотрю, что за зверюга.

Я выгнал из сарая барсука. Он выскочил на свет, сел на травку и стал гладить себя лапками.

–  Все время себя охорашивает, - сказал я, - чистый зверь.

–  А морда-то у него свиная.

Барсук как-то захрюкал и опять проскочил в сарай.

Горький проводил его взглядом и сказал:

–  Стоит ли ложиться?

Видно было, что он боялся барсука, и я устроил ему постель в комнате моего сына, который остался в Москве[313].

К обеду я заказал изжарить кур и гуся, уху из рыбы, пойманной нами, раков, которых любил Шаляпин, жареные грибы, пирог с капустой, слоеные пирожки, ягоды со сливками.

За едой гофмейстер рассказал о том, как ездил на открытие мощей преподобного Серафима Саровского, где был и государь, говорил, что сам видел исцеления больных: человек, который не ходил шестнадцать лет, встал и пошел.

–  Исцеление!
– засмеялся Горький.
– Это бывает и в клиниках. Вот во время пожара параличные сразу выздоравливают и начинают ходить. Причем здесь все эти угодники?

–  Вы не верите, что есть угодники?
– спросил гофмейстер.

–  Нет, я не верю ни в каких святых.

–  А как же, - сказал гофмейстер, - Россия-то создана честными людьми веры и праведной жизни.

–  Ну нет. Тунеядцы ничего не могут создать. Россия создавалась трудом народа.

–  Пугачевыми, - сказал Серов.

–  Ну, неизвестно, что было бы, если бы Пугачев победил.

–  Вряд ли, все же, Алексей Максимович, от Пугачева можно было ожидать свободы, - сказал гофмейстер.
– А сейчас вы находите - народ не свободен?

–  Да как сказать… в деревнях посвободнее, а в городах скверно. Вообще, города не так построены. Если бы я строил, то прежде всего построил бы огромный театр для народа, где бы пел Федор. Театр на двадцать пять тысяч человек. Ведь церквей же настроено на десятки тысяч народу.

–  Как же строить театр, когда дома еще не построены?
– спросил Мазырин.

–  Вы бы, конечно, сначала построили храм?
– сказал Горький гофмейстеру.

–  Да, пожалуй.

–  Позвольте, господа, - сказал Мазырин.
– Никогда не надо начинать с театра, храма, домов, а первое, что надо строить, - это остроги.