Чтение онлайн

Изменения в политических и социальных представлениях в каждый конкретный момент времени неизбежно происходят на многих различных уровнях. Этот процесс нужно представлять себе не как распространение по плоскости, а как медленное просачивание с вершины пирамиды вниз, где более высокие уровни соответствуют большей степени обобщения и абстрактности, хотя и необязательно большей мудрости. По мере проникновения идей вниз меняется и их характер. Те, которые все еще находятся на высоком уровне обобщения, конкурируют только со столь же абстрактными и только за поддержку людей, интересующихся общими концепциями. Для подавляющего большинства эти общие идеи становятся известными только в применении к конкретным и частным вопросам. Какие именно идеи доберутся до них и завоюют их поддержку, определяется не чьим-то отдельным умом, а спорами, идущими на другом уровне, среди людей, больше интересующихся общими идеями, а не частными проблемами, которые в силу этого рассматривают последние преимущественно в свете общих принципов.

За исключением таких редких событий, как конституционные собрания, демократический процесс обсуждения и принятия решений большинством голосов по необходимости ограничен лишь частью системы права и государственного управления. Порождаемые этим процессом постепенные изменения окажутся желательными и реальными, только если он направляется некоей общей концепцией желательного общественного устройства, неким логически связным образом мира, в котором люди хотели бы жить. Получение такого образа – непростая задача, и даже профессиональный исследователь может лишь стремиться к тому, чтобы различать его с чуть большей ясностью, чем предшественники. Человек практических действий, озабоченный насущными проблемами, не имеет ни времени, ни интереса для исследования взаимоотношений между разными частями сложно устроенного общества. Он просто делает выбор между предложенными ему возможными вариантами общественного устройства и в итоге принимает политическую доктрину или систему принципов, разработанную и представленную другими.

Если бы люди в большинстве случаев не руководствовались некоторой системой общих идей, были бы невозможны ни последовательная политика, ни даже реальное обсуждение конкретных проблем. В конце концов и само существование демократии вряд ли было бы возможно, если бы подавляющее большинство не объединялось хотя бы общей концепцией желательного типа общества. Но даже если такая концепция и существует, она не обязательно проявляется в каждом решении большинства. Группы не всегда действуют в соответствии со своим знанием, равно как и абстрактно признаваемым правилам морали они следуют не больше, чем любой отдельный человек. Но только обращаясь к таким общим принципам, мы можем надеяться на то, что достигнем согласия в результате обсуждения и разрешим конфликт интересов с помощью рассуждения и убеждения, а не применением грубой силы.

8. Чтобы общественное мнение развивалось, теоретик, предлагающий руководящие принципы, не должен считать себя связанным мнением большинства. Задача политического философа отличается от задачи чиновника-эксперта, претворяющего волю большинства в жизнь. Хотя ему не следует претендовать на положение «лидера», определяющего, что должен думать народ, его обязанность в том, чтобы показывать возможности и последствия общих действий, предлагать всеобъемлющие цели политики, над которыми большинство еще не задумывалось. Демократия может решить, чего она хочет, только тогда, когда предложена исчерпывающая картина потенциальных результатов различных вариантов политики. Если политика – это искусство возможного, то политическая философия – это искусство превращения кажущегося политически невозможным в политически возможное [195] .

Политическому философу не удастся справиться с этой задачей, если он ограничится только фактами и побоится сделать выбор между конфликтующими ценностями. Он не может позволить себе ограничиться позитивизмом ученого, который сводит свои функции к демонстрации только того, что есть, и запрещает любое обсуждение того, что должно быть. Если он займет такую позицию, то ему придется остановиться задолго до того, как он будет в состоянии выполнить свою самую важную функцию. В стремлении сформировать логически согласованную картину он часто будет обнаруживать, что некоторые ценности противоречат друг другу – факт, о котором большинство людей не догадываются, – и что он вынужден выбирать, какую принять, а какую отвергнуть. Если политический философ не готов защищать ценности, которые представляются ему истинными, ему никогда не создать той всеобъемлющей системы, которая потом неизбежно будет оцениваться как единое целое.

Выполняя эту задачу, он часто будет оказывать наибольшую услугу демократии тем, что будет противостоять воле большинства. Только превратное понимание процесса развития общественного мнения может привести к тезису, что в сфере мнений он должен подчиняться взглядам большинства. Если воспринимать существующее мнение большинства в качестве критерия того, чем должно быть мнение большинства, весь процесс станет цикличным и стационарным. По сути дела, когда политический философ обнаружит, что его взгляды стали очень популярны, у него появятся основания заподозрить, что он не справился со своей задачей [196] . Только настаивая на соображениях, которые большинство не желает учитывать, только придерживаясь принципов, которые большинству кажутся неудобными и вызывающими раздражение, может он доказать свою ценность. Для интеллектуала склониться перед убеждением только потому, что его придерживается большинство, есть предательство не только своей особой миссии, но и ценностей самой демократии.

Принципы, требующие самоограничения власти большинства, не делаются неверными от того, что демократия ими пренебрегает, да и демократия не делается нежелательной от того, что часто делает то, что либерал считает ошибочным решением. Он просто верит, что у него есть аргументация, которая, будучи верно понятой, побудит большинство положить пределы собственной власти, и он надеется, что когда будут приниматься решения по конкретным вопросам, ему удастся склонить большинство к принятию этой аргументации.

9. Не последнее место в этой либеральной аргументации занимает утверждение, что пренебрежение этими пределами в конце концов губительно не только для мира и процветания, но и для самой демократии. Либерал убежден, что пределы, которыми демократия должна ограничить себя, являются теми самыми пределами, внутри которых она может действовать эффективно и внутри которых большинство может в полном смысле слова направлять и контролировать действия правительства. Пока демократия ограничивает индивида только созданными ею же общими правилами, она удерживает власть принуждения под контролем. Если же она попытается управлять людьми более конкретно, то вскоре обнаружит, что лишь указывает цели, которых следует достичь, предоставляя чиновникам-экспертам выбирать, какими именно способами их надо достигать. И как только мысль, что решения большинства могут лишь указывать цели, а способ их достижения следует оставить на усмотрение администрации, становится общепризнанной, вскоре возникает и убеждение, будто почти любые средства достижения этих целей легитимны.

У человека нет оснований бояться каких-либо общих законов, которые могут быть приняты большинством, но у него достаточно причин бояться правителей, которых большинство может поставить над ним для исполнения своих указаний. Сегодня личной свободе угрожает не та власть, которой могут фактически обладать демократические законодательные собрания, а власть администраторов, которым поручено достижение конкретных целей. Согласившись, что большинство должно предписывать правила, которые мы будем соблюдать, преследуя наши индивидуальные цели, мы обнаруживаем, что все больше и больше оказываемся подчинены приказам и произволу его агентов. Достаточно показательно, что не только большинство сторонников неограниченной демократии вскоре становятся защитниками произвола и начинают разделять взгляд, что экспертам нужно предоставить решать, что именно хорошо для общества, но и что самые восторженные сторонники такой неограниченной власти большинства – часто те самые администраторы, которым лучше всего известно, что когда такая власть будет установлена, осуществлять ее будут именно они, а не большинство. Если современный опыт в этом отношении что-то и доказал, то лишь, что когда для решения определенных задач обширные полномочия по принуждению предоставляются правительственным ведомствам, действенный контроль над этими полномочиями со стороны законодательных собраний становится невозможен. Если последние сами не установят средства, которые надлежит использовать, то решения их агентов будут более или менее произвольными.

Общие соображения и недавний опыт показывают, что демократия эффективна лишь до тех пор, пока правительство, применяя принуждение, ограничивается только теми задачами, которые могут быть решены демократическим путем [197] . Если демократия – средство сохранения свободы, то свобода индивида – не менее существенное условие функционирования демократии. Хотя демократия, вероятно, наилучшая из форм ограниченного правления, она становится абсурдом, если превращается в неограниченное правление. Те, кто провозглашает, что демократия обладает неограниченной компетенцией, и поддерживает все, чего желает большинство в любой данный момент времени, ведут дело к ее гибели. По сути дела, либерал старой школы – гораздо больший друг демократии, чем демократ-догматик, ибо он озабочен сохранением условий, обеспечивающих работоспособность демократии. Нет ничего «антидемократического» в попытке убедить большинство, что существуют некие границы, за которыми его действия перестают быть благотворными, и что ему следует соблюдать принципы, которые не были целенаправленно установлены им самим. Чтобы выжить, демократия должна осознать, что она не источник справедливости и что ей необходимо признать концепцию справедливости, которая не обязательно воплощается в наиболее популярном мнении по каждому конкретному вопросу. Опасно то, что мы ошибочно принимаем средства обеспечения справедливости за саму справедливость. Поэтому те, кто стремится убедить большинство в необходимости признать соответствующие границы своей справедливой власти, столь же необходимы для демократического процесса, как и те, кто неустанно указывает новые цели для демократической деятельности.

В части II этой книги мы продолжим исследование тех пределов полномочий государства, которые представляются нам необходимым условием для того, чтобы демократия работала, и которые были разработаны народами Запада под именем «верховенство закона» (rule of law). Здесь мы лишь добавим, что мало оснований ожидать, что люди преуспеют в управлении или сохранении демократического механизма управления, если сначала не познакомятся с традициями законоправства (government of law).