Конституция свободы
Шрифт:
Мы не касаемся здесь главного аргумента в пользу частного наследования собственности, а именно что оно, как кажется, играет существенную роль, поддерживая процесс рассредоточения контроля над капиталом и стимулируя людей к его накоплению. Нас интересует другое – является ли тот факт, что частное наследование собственности предоставляет некоторым незаслуженные преимущества, веским аргументом против этого института? Бесспорно, он является одной из институциональных причин неравенства. В настоящем контексте мы не задаемся вопросом, требует ли свобода неограниченной свободы наследования. Наш вопрос состоит всего лишь в том, должны ли люди пользоваться свободой передачи детям или кому-либо другому материальной собственности – свободой, порождающей существенное неравенство.
Раз уж мы согласились, что желательно поставить природные инстинкты родителей на службу тому, чтобы как можно лучше подготовить к жизни новое поколение, то, по-видимому, не остается разумных причин для ограничения этого только нематериальными благами. Функция семьи по передаче норм и традиций тесно связана с возможностью передачи материальных благ. И если мы ограничим улучшение материальных условий одним поколением, то трудно понять, каким образом это будет служить истинным интересам общества.
Есть еще одно соображение, которое хоть и может показаться немного циничным, но определенно наводит на мысль, что если мы хотим наилучшим образом использовать природную любовь родителей к своим детям, то не должны препятствовать передаче собственности. Кажется бесспорным, что из многих способов, какими родители могут передать детям свои власть и влияние, передача состояния по наследству – в социальном плане самый дешевый. Если людей лишить такой возможности, они будут искать другие пути, чтобы позаботиться о своих детях, например назначать их на должности, которые обеспечивают доход и престиж, сопоставимые с тем, что приносит богатство; но это вызовет гораздо большую растрату ресурсов и несправедливость, чем в случае наследования собственности. Так происходит во всех обществах, где не существует наследования собственности, в том числе коммунистических. Следовательно, тем, кому не по душе неравенство, порождаемое наследованием, надо осознать, что даже с их точки зрения это наименьшее из зол, если учитывать человеческую природу.
5. Хотя прежде наследование имущества было самым критикуемым источником неравенства, сегодня ситуация, по-видимому, изменилась. Сейчас агитация эгалитаристов больше сосредоточена на неравенстве преимуществ, которое создается различиями в образовании. Растет тенденция выражать стремление к равенству условий в виде требования, чтобы самое лучшее образование, которое мы научились давать некоторым, стало бы бесплатным и доступным для всех; а если же это окажется невозможным, то нельзя позволить, чтобы человек получал лучшее образование на том лишь основании, что его родители могут за него заплатить, – к благам ограниченных ресурсов высшего образования должны быть допущены те и только те, кто смог пройти единый тест, определяющий способности.
Проблема образовательной политики затрагивает слишком много вопросов, чтобы обсуждать их между делом в связи с общей темой равенства. Нам придется посвятить им отдельную главу в конце книги. Сейчас же лишь отметим, что из-за принудительного равенства в этой области, скорее всего, кто-то не сможет получить то образование, которое он получил бы в противном случае. Что бы мы ни предприняли, нет способов предотвратить то, что некоторые преимущества, которые могут иметь – и желательно, чтобы имели, – лишь немногие, достанутся тем, кто лично их не заслуживает, или тем, кто использует их не так хорошо, как могли бы другие. Эту проблему нельзя решить удовлетворительно с помощью исключительных и принудительных полномочий государства.
Будет полезно кратко рассмотреть, как в этой сфере изменился в современную эпоху идеал равенства. Сто лет назад, на пике классического либерального движения, этот идеал выражался фразой «1а carriere ouverte aux talents» [«карьера открыта талантам» (фр.)\ Это было требование устранить все созданные людьми препятствия, мешающие некоторым расти, уничтожить все индивидуальные привилегии и сделать так, чтобы государство вкладывалось одинаково в шансы на улучшение положения каждого человека. При этом многие разделяли мнение, что, поскольку все люди разные и выросли в разных семьях, равных стартовых возможностей быть не может. В то время понимали, что обязанность государства заключается не в том, чтобы обеспечить каждому равные перспективы достижения определенного положения, а просто в том, чтобы сделать доступными для всех на равных условиях те возможности, которые по природе своей зависят от действий государства. Считалось само собой разумеющимся, что результаты будут непременно разными не только потому, что все люди разные, но и потому, что лишь малая часть обстоятельств, влияющих на исход, зависит от государства.
Концепция, согласно которой каждому нужно позволить попробовать, была вытеснена совершенно иной, требующей для всех равных стартовых условий и равных перспектив. Это, попросту говоря, означает, что государство, не ограничиваясь предоставлением всем равных условий, должно стремиться к контролю над всеми условиями, имеющими отношение к перспективам индивида, и корректировать их в зависимости от его способностей таким образом, чтобы он гарантированно имел такие же перспективы, как и все остальные. Такое расчетливое приспособление возможностей к целям и способностям индивида, разумеется, представляет собой полную противоположность свободе. Невозможно оправдать его и как наилучшее использование всего имеющегося знания, если только не полагать, что государству лучше известно, каким образом можно использовать способности каждого человека.
Когда мы пытаемся выяснить, насколько эти требования оправданы, мы обнаруживаем, что они опираются на недовольство, которое успех одних часто вызывает в менее удачливых людях, или, попросту говоря, на зависть. Современная склонность потворствовать этой страсти и наряжать ее в респектабельный наряд социальной справедливости все сильнее угрожает свободе. Недавно была сделана попытка обосновать эти требования тем аргументом, что целью политики должно быть устранение всех источников недовольства [167] . Из этого, разумеется, с необходимостью следует, что государство должно быть ответственным за то, чтобы ни у кого не было более крепкого здоровья, более счастливого характера, более красивой жены или более преуспевающих детей, чем у любого другого. Если и в самом деле все нереализованные желания являются основанием для предъявления требований обществу, то личной ответственности приходит конец. Зависть, бесспорно, не относится к числу тех источников недовольства, которые свободное общество могло бы ликвидировать. Одно из существенных условий сохранения такого общества состоит, по-видимому, в том, чтобы не поощрять зависть и не поддерживать ее требования, пряча их за лозунгами социальной справедливости, а относиться к ней, по словам Джона Стюарта Милля, как к «самой антисоциальной и самой гнусной из всех страстей» [168] .
167
Crosland C.A.R. The Future of Socialism. London: Jonathan Cape, 1956. P. 205.
168
Mill J.S. On Liberty // Idem. On Liberty and Considerations on Representative Government / Ed. by R.B. McCallum. Oxford: B. Blackwell, 1946. P. 70 [Милль Дж.С. О свободе // О свободе. Антология западноевропейской классической либеральной мысли. М.: Наука, 1995. С. 357]. Особенно см.: Schoeck H. Der Neid: Eine Theorie der Gesellschaft. Freiburg, Munich: Albers, 1966 [Шёк Г. Зависть: теория социального поведения. М.: ИРИСЭН, 2008].
6. Хотя большая часть эгалитарных требований основывается на одной лишь зависти, следует признать, что многое из того, что на первый взгляд кажется требованием большего равенства, на деле является требованием более справедливого распределения благ этого мира и, таким образом, причины у него гораздо более уважительные. Большинство людей протестуют не против самого неравенства, а против того факта, что разница в вознаграждении не соответствует никаким распознаваемым различиям в достоинствах или заслугах получателей. Обычный ответ на это заключается в том, что в свободном обществе в целом достигается такого рода справедливость [169] . Но это утверждение недоказуемо, если под справедливостью иметь в виду пропорциональность вознаграждения моральным достоинствам или заслугам. Любая попытка обосновать дело свободы этим аргументом очень опасна, так как он признает, что материальное вознаграждение должно соответствовать поддающимся наблюдению заслугам, а потому опровергает вывод, который делают из этого большинство людей, с помощью утверждения, не являющегося истинным. Правильный ответ заключается в том, что в свободном обществе и нежелательно, и на практике невозможно сделать так, чтобы материальное вознаграждение в общем случае соответствовало тому, что люди распознают и признают в качестве достоинств или заслуг, и что существенная характеристика свободного общества заключается в том, что положение человека не должно обязательно зависеть от мнения его сограждан о его заслугах.
169
См.: Gallie W.B. Liberal Morality and Socialist Morality // Philosophy, Politics, and Society/Ed. by P. Laslett. Oxford: B. Blackwell, 1956. P. 123-125. В качестве сущности «либеральной морали» автор представляет требование, чтобы в свободном обществе вознаграждение было равно заслугам. Такой была позиция некоторых либералов в XIX веке, что часто ослабляло их аргументацию. Характерным примером является Уильям Г. Самнер, который утверждал, что если бы у всех «были равные шансы в той степени, в какой шансы предоставляются или ограничиваются обществом», это бы «породило неравные результаты, поскольку результаты должны быть пропорциональны заслугам людей» (Sumner W.G. What Social Classes Owe to Each Other // Freeman. Los Angeles. N.d. Vol. 4. № 1. P. 141). Это верно только если слово «заслуги» (merits) использовано в том же смысле, в каком мы используем слово «ценность» (value), без каких-либо моральных коннотаций, но безусловно неверно, если это должно означать пропорциональность вознаграждения всякой попытке сделать что-либо хорошее или правильное или всякому субъективному усилию, направленному на достижение соответствия идеальному образцу.
Но, как мы видим теперь, Уолтер Б. Гэлли прав в том, что в соответствии с аристотелевскими терминами, которые он использует, либерализм стремится к уравнивающей (commutative) справедливости, а социализм – к распределительной (distributive). Но, подобно большинству социалистов, он не видит того, что распределительная справедливость несовместима со свободой выбора деятельности: это справедливость иерархической организации, а не свободного общества.
«В действительности установление пропорциональной зависимости между вознаграждением и выполненной работой справедливо лишь тогда, когда разница в количестве выполненной работы есть дело выбора самого человека; в тех случаях, когда эта разница зависит от природного неравенства сил или способностей, такой принцип вознаграждения сам по себе несправедлив: он дает уже имеющему, предназначает большую часть тем, кто уже облагодетельствован природой»
(Mill J.S. Principles of Political Economy//The Collected Works of John Stuart Mill. Toronto: University of Toronto Press, 1965. Vol. 2. Bk. 2, Ch. 1. P. 210 [Милль. Основы. С. 280]). См.: «Auch das sozialistische Gemeinwesen wird also ein Rechtsstaat sein, ein Rechtstaat freilich, der statt von der ausgleichenden von der austeilenden Gerechtigkeit beherrscht wird» [«Социалистическое государство также станет правовым. Но оно будет руководствоваться не уравнительной, а распределительной справедливостью»] (Radbruch G. Rechtsphilosophie / 5th ed. Stuttgart: Koehler, 1956. E.g. P. 187 [Радбрух Г. Философия права. M.: Международные отношения, 2004. С. 105]).
Это утверждение сначала может показаться настолько странным и даже возмутительным, что я прошу читателя воздержаться от оценок до тех пор, пока я не объясню различия между ценностью и заслугой [170] . Внести полную ясность трудно в силу того, что термин «заслуга» (merit), единственно подходящий для обозначения того, что я имею в виду, используется также в более широком и туманном смысле. Здесь он будет употребляться исключительно для обозначения особенностей поведения, делающих его достойным похвалы, то есть морального характера действия, а не оценки достижений [172] .
170
Хотя я убежден, что это различие между ценностью и заслугами то же самое, которое имели в виду Аристотель и Фома Аквинский, когда они говорили об отличии «распределительной справедливости» от «уравнивающей справедливости», я предпочитаю обойти стороной всю путаницу и сложности, которыми со временем обросли эти традиционные понятия. Представляется ясным, что так называемое «вознаграждение в соответствии с заслугой» соответствует аристотелевской распределительной справедливости. Трудности возникают в связи с концепцией «уравнивающей справедливости», и разговор о справедливости в этом смысле всегда порождает некоторую путаницу. Ср.: Solomon М. Der Begriff der Gerechtigkeit bei Aristoteles: nebst einem Anhang uber den Begriff des Tauschgeschaftes. Leiden: Sijthoff, 1937; обзор обширной литературы на эту тему см.: Vecchio G. del. Die Gerechtigkeit / 2nd ed. Basel: Yerlag fur Recht und Gesellschaft, 1950.
См. также: «Но, если бы человечество исполняло этот закон [предназначить наибольшую собственность наибольшей добродетели и придать каждому силу делать добро в соответствии с его склонностью], неопределенность [морального] достоинства как вследствие естественной неясности, так и в силу самомнения каждого индивида была бы столь велика, что из такого достоинства нельзя было бы вывести ни одного определенного правила поведения, и это непосредственно повело бы и развалу общества» (Hume D. Enquiry Concerning the Principles of Morals // Hume. Essays. Vol. 2. P. 187 [Юм Д. Исследование о принципах морали // Он же. Сочинения: В 2 т. М.: Мысль, 1996. Т. 2. С. 198]); «С точки зрения справедливости, учитывающей узко понимаемые права, тот ее вид, который учитывает достоинства, называется „распределительной несправедливостью“; одна обычно применяет правило пропорциональности, другая – правило простого равенства» (Grotius Н The Jurisprudence of Holland. Oxford: Calendon Press, 1926. Vol. 1. P. 3); Smith A. The Theory of Moral Sentiments. London: Printed for A. Miller, 1759. Pt. 2: Of the Sense of Merit and Demerit. Sec. 1. P. 141-169 [Смит А. Теория нравственных чувств. M.: Республика, 1997. Часть вторая, отдел I «О чувстве одобрения и порицания». С. 83-93]; «Существующая система наделяет контролем над экономическими благами пропорционально ценности произведенных услуг и находящемуся в собственности имуществу. <… > В противоположность этому устоявшемуся порядку вещей мы обнаруживаем, что у многих, возможно даже у большинства, людей в уме сосуществуют две несовместимые и довольно туманные идеи. <…> Согласно [первой из них] контроль над экономическими благами должен распределяться пропорционально моральным достоинствам. <…> Вторая идея – это коммунистический идеал равного распределения» (Саппап Е. The History of Local Rates on England / 2nd ed. London: P.S. King and Son, 1912. P. 160-161); Кеннет Эварт Боулдинг отмечает, что «справедливость, понимаемая как ситуация, в которой каждый получает то, чего он заслуживает, может быть названа стандартом, основанным на заслугах (merit standard)», и указывает, что «уравнивание заслуг с вносимым вкладом было бы опасной этической ошибкой»
(Boulding К.Е. Principles of Economic Policy. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1958. P. 85). См. также работу Артура Адкинса «Заслуги и ответственность»; к сожалению, этот автор использует термин «заслуги» в том смысле, в котором я использую слово «ценность», а то, что я называю «заслугами», он называет «ответственностью» (Adkins A.W.H. Merit and Responsibility: A Study in Greek Values. Oxford: Clarendon Press, 1960).
172
Терминологические трудности возникают из-за того, что мы используем слово merit в объективном смысле и говорим о merit (достоинстве) идеи, книги или картины вне всякой связи с заслугами создавшего их человека. Иногда слово используют также для обозначения того, что мы рассматриваем как «истинную» ценность некоего достижения в отличие от его рыночной ценности. Однако даже достижение человека, имеющее высочайшую ценность или заслугу в этом смысле, не обязательно является доказательством нравственной заслуги того, о ком говорят. По-видимому, наше использование слова санкционировано философской традицией. См., например: «Само внешнее проявление этих качеств не составляет заслуги; мы должны заглянуть внутрь, чтобы найти нравственное качество. <…> Однако данные поступки продолжают рассматриваться только как знаки, и конечным объектом нашей похвалы, нашего одобрения является вызвавший их мотив» (Hume. Treatise of Human Nature. Vol. 2. P. 252 [Юм. Трактат о человеческой природе. С. 518]).
В ходе нашего обсуждения мы уже убедились, что ценность поступка или некоей способности человека в глазах ближних не имеет непосредственной связи с тем, что можно назвать заслугой в нашем смысле. Как врожденные, так и приобретенные таланты человека явно имеют ценность для окружающих, которая никак не зависит от уважения к нему в связи с тем, что он ими обладает. Человек мало способен изменить то, что его конкретные таланты весьма обычны или чрезвычайно редки. В целом хорошие умственные способности или красивый голос, прекрасное лицо или умелые руки, остроумие или обаяние – столь же мало зависят от усилий человека, как и его возможности или опыт. Во всех этих случаях ценность, которую имеют для нас качества человека или его услуги, за которые он и получает вознаграждение, имеют мало отношения к тому, что мы могли бы назвать нравственной заслугой или достоинством. Наш вопрос состоит в том, желательно ли, чтобы люди получали выгоду пропорционально той пользе, которую другие извлекают из их деятельности, или же распределение выгод должно основываться на оценке их заслуг со стороны других.