Чтение онлайн

Дальше расследование пошло куда легчен Муровцы уже не сомневались: в день смерти Когана — 12 октября 1994 года — Владимир находился в Москве. Так оно и оказалось. Причем обстоятельства его визита были весьма сходны с поведением Свинтковского во время предыдущего приезда в Москву. Те же бесконечные переодевания и парики, строжайшая конспирация, занавес секретности.

Убийство Андрея случилось уже по знакомому нам сценарию: в момент, когда он возился с иконами, Свинтковский выстрелил ему в затылок из германского пистолета «Вальтер» калибра 7,65. Затем с помощью одного из знакомых, которого, кстати, наметил следующей жертвой, вынес около 40 икон из квартиры покойного и на машине перевез на свою московскую квартиру на Садовом кольце. Сам же в этот же день вылетел в Варшаву, а оттуда — в Берлин.

Почувствовав вкус легких денег, Владимир решил провести серию подобных операций и в Германии. Причем на прицел взял крупнейших и, разумеется, самых богатых коллекционеров. Кстати, найти подход к таким людям очень и очень сложно. Однако удача была на его стороне. В этот самый момент Виталий Ляховский испытывал огромные затруднения с контрабандной поставкой икон из России: раз за разом усилиями ФСК на границе провалились три его курьера. Кстати, среди конфискованных у них вещей находились бесценные иконы, недавно переданные директором ФСК Степашиным Русской православной церкви: «Тайная вечеря», «Сретенье», «Апостол Павел», «Богоматерь Владимирская», «Тихвинская Богоматерь с чудесами от иконы». И тут, как по заказу, возникает Свинтков-ский с предложением надежно и быстро доставить в Германию любой груз.

Аналогичная ситуация и в случае с Глейзером. Без всякого сомнения, этот скорбный список неминуемо пополнился бы новыми фамилиями, если бы в далекой Москве своевременно не вычислили убийцу.

В море капитан теплохода «Иван Ползунов» неожиданно получил радиограмму с берега: остановиться на рейде Феодосии. Как только на теплоходе застопорили машины, к его борту подошел катер Феодосийского порта, и стала известна причина непредвиденной остановки: нужно было заменить штурмана теплохода Яч-ника. Он требовался на берег для дачи показаний в связи с автомобильной катастрофой. Смена штурманов на феодосийском рейде не заняла много времени. Вновь набрали ход машины теплохода, и он лег на свой курс в один из портов Италии. Катер доставил штурмана Яч-ника на берег, где его встретили таможенники. Хотя «Иван Ползунов» еще не покидал свои территориальные воды и шел вдоль родных крымских берегов, он уже находился в «загранке». При досмотре багажа снятого с рейса штурмана Ячника была обнаружена иностранная валюта и контрабанда — марки.

Объяснения штурмана не были оригинальны. Он заявил, что валюта «накоплена» им в прежних рейсах за границу...

— А контрабанда?

— Марки не мои...

Ответ рождал следующий вопрос: чьи же марки? Однако крупное уголовное дело по контрабанде филателистическим материалом началось все же не с этого черноморского эпизода, а несколько раньше. Работники таможни на Ленинградском почтамте обратили внимание, что почти каждый день за редким исключением, — уходят заказные письма в США по одному и тому же адресу на имя одного и того же человека — некого Якова Лурье. Причем обратный ленинградский адрес его корреспондентов всякий раз был другой. Складывалось впечатление, что пишут ему, отправляют письма в порядке установленной очереди, а может быть и скорее всего отправитель — одно и то же лицо. Что же могло заставить его писать вымышленные адреса? Предположения таможенников полностью подтвердились, когда они сделали выборочную проверку подозрительных писем — в них были обнаружены незаконные вложения — марки.

В письмах содержалась главным образом деловая информация: «Отправляю «северный полюс», как идет «архитектура», нужна ли «лимонка»? Сообщалась конъюнктура — что сколько стоит, каким спросом пользуется в СССР и в США. Письма свидетельствовали о том, что отправитель из Ленинграда также получает марки из США.

Среди знакомых Лурье обратил на себя внимание некто Ячник, штурман Северо-западного пароходства, регулярно уходивший в «загранку». Образ жизни этого «без пяти минут капитана», бывшего на отличном счету в пароходстве, требовал денег куда больше тех, которые он получал на службе. Такой «нужный» Лурье человек мог быть партнером в контрабандных операциях.

Представился и случай проверить версию. Ячника, действительно попавшего в автомобильную катастрофу, сняли с теплохода на феодосийском рейде, когда он меньше всего опасался встречи со следственными органами и никак не ожидал таможенного досмотра на берегу. Контрабанда и валюта оказались при нем.

Уже на первом допросе в Феодосийском порту Ячник дал показания следователю из Ленинграда. Да, по просьбе своего ленинградского знакомого Александра Лурье он неоднократно вывозил из страны марки и затем отправлял их бандеролями по указанному адресу в США. За каждую отправку получал от Лурье 400 рублей. Рассказал Ячник и о других контрабандных операциях с марками, в которых он участвовал. Теперь у следствия было достаточно материала для серьезного разговора с филателистом Лурье, который по-прежнему приносил на почтамт письма своему брату в США.

Человек неглупый, Александр Лурье быстро понял, что отрицать очевидное бесполезно. Контрабандная филателистическая фирма братьев Лурье начала работать с 1981 года, когда старший из братьев, Яков, перебрался на местожительство в США.

Технология «производства» была проста: братья обменивались марками. Те, что ценились дороже в США, отправлял младший брат из Ленинграда. А те, что стоили дороже у нас, он получал из США.

Дела шли успешно. В США переправлялся дорогой, уникальный филателистический материал. Так, например, в один из рейсов штурман Ячник переправил за рубеж два листа редких марок Тувы. В листе сто марок. В США одна такая марка стоит 350 долларов. «Обменная» операция принесла сразу 70 тысяч долларов.

Несколько тысяч рублей в месяц, которые «зарабатывал» на «обмене» Александр Лурье, были лишь оборотным капиталом, который тратился на покупку редких марок, на оплату услуг сообщников и на довольно беспечную жизнь. Основная прибыль оседала у старшего брата в Америке, куда, закончив контрабандные операции, собирался и младший, Александр.

В Ленинграде оставались еще немалые ценности. Вот почему так усердно вел переписку с братом Александр Лурье. Последние пять лет он жил только этим. Правда, он еще служил инженером в Ленинградском спецмонтаж-ном наладочном управлении «Союзавтоматстрой».

...В тот раз расстроенным вернулся Лурье из Москвы. И не только потому, что сделка, которую он провернул там не сулила больших барышей. За дюжину конвертов и открыток пришлось отвалить 15 тысяч рублей. Угнетало и мучило другое.

Честолюбивый Лурье гордился репутацией «акулы» в кругу ленинградских филателистов, его тешили глухая зависть и почтение дельцов помельче. А в Москве он получил болезненный урок — понял, что по сравнению с настоящей «акулой» он не больше «щуки». Его поразило не только богатство московского «собирателя», но главное — он понял, откуда оно у него. Все, чем владел москвич, принадлежало архивам. Лурье не мог простить себе, что не ему первому удалось застолбить столь богатую золотую жилу.

Человек дела, он не долго предавался бесполезным переживаниям, а решил повторить московский опыт у себя в Ленинграде. Для внедрения в какой-либо архив Ленинграда был найден некто Файнберг. Этот «надежный и верный» человек сумел окончить три курса ленинградского мединститута и, может быть, получил бы диплом врача, если бы не непредвиденный случай. Свинья, которую попытался утащить с колхозной фермы студент-стройотрядовец Файнберг, подняла такой оглушительный визг, что пришлось отчислить его из института. Бывший студент-медик стал шофером такси. Теперь ему вновь предложили сменить профессию.

Желание шофера такси послужить архивному делу никого не растрогало — в нем не нуждались. Но хождения по архивам не пропали даром. Выяснилось: чтобы попасть туда, не обязательно состоять в штате. Файнберг едет в Москву и возвращается оттуда с бумагой, которая открывает ему двери в Центральный государственный исторический архив СССР. На фирменном бланке журнала «Театр» была изложена просьба редколлегии разрешить Файнбергу пользоваться архивными материалами, необходимыми ему для написания очерка о провинциальных театрах России. Как показал на следствии Файнберг, обошлась ему эта бумага недорого — в 50 рублей.