Чтение онлайн

Гордиенко наклонился, чтоб поднять ее. А когда он вытер ее рукавом и протянул Ивашке, лицо канонира было строго и серьезно.

Он мотнул головой и сказал:

– Возьми, ешь.

Его голубовато-серые глаза глядели с такой суровостью, что Гордиенко ничего не спросил и молча принял миску с колен канонира.

А Ивашка повернулся лицом к окну и совсем перестал говорить.

К нему не раз подходил другой сосед по койке, молодой матрос. Опираясь на костыль, притащился Павел.

Но Ивашка не отвечал им и все глядел в окно.

Только когда приблизился к нему лекарь и хотел осмотреть его, Ивашка сказал спокойно и решительно:

– Не тронь меня, ваше благородие. Больше не надо. Ни к чему.

Мимо окна проплывали воздушные горные цепи. И их неслышный медленный полет как будто замедлял удары Ивашкиного сердца. Вот стукнет оно последний раз, как перед утром колотушка ночного сторожа, и замолчит навсегда. А облака полетят дальше, может быть, в Севастополь. И есть какая-то неправда в том, что они будут носиться в широких просторах неба, а канонир Иван Антонов пропадет, как то кольцо дыма, что оторвалось от трубки боцманмата Гордиенко, курившего в палате тайком от лекаря.

Говорят, что и душа как дым. Но Ивашка не мог себе представить, как он, такой большой и тяжелый, превратится в едва заметное серое колечко, которое может вылететь в окно и растаять в воздухе.

И Ивашка думал с таким упорным напряжением, какого никогда еще не испытывал в жизни. Именно сейчас, когда он понял, что умрет, в голове его зародилось множество, как ему казалось, лишних мыслей. Ну, вот и умирает наш Антонов не в бою, не у своего орудия, а так, неизвестно почему, от непонятной болезни, которая подобралась к нему, как вор к спящему человеку. Перед его глазами, как во сне, мелькнули темный кубрик, батарейная палуба, койка, на которой он спал, и сундучок с вещами. В сундучке у него среди многих вещей лежал расшитый бисером кисет для табаку. От времени и табачной пыли кисет закоптился, бисер кое-где осыпался. Ивашка никогда и раньше не придавал ему особой цены, а потому и не понял, отчего острая нестерпимая жалость пронизала его, как стрела, как только он вспомнил эту пустую и никому не нужную вещь.

Ивашка завозился на койке, пытаясь переменить положение своего неподвижного тела, чтоб не лезли в голову нелепые образы и не томила эта странная жгучая жалость.

Но она была где-то под ложечкой и не хотела отступить.

«Кого-то поставят теперь у коронады? Федора Панкина? Человек хороший, но слабосилен. Микешу Логина? Тоже хороший человек, да глаза верного не имеет. Василия Косых? Ну, этот, пожалуй, в самый раз. И глаз легкий, и сноровка. Кого-то должны назначить. Ежели один человек ушел, другой становится на его место. Тут и часу ждать нельзя. Дело боевое, важное. Во многих делах можно повременить, а тут нельзя…»

И тут, среди прочих мыслей, канонир подумал, что место, которое он занимал на корабле и вообще в жизни, не такое уж ничтожное и малоценное, как он считал прежде. Ведь тоже, чай, и без орудийного служителя пушки сами не стреляют.

Ивашка шумно вдохнул свежий воздух и покосился на Гордиенко. Канониру хотелось, чтобы кто-нибудь подтвердил его мысли.

После целого дня молчания он удивил боцманмата Гордиенко неожиданно строгим тоном и непонятно звучавшими словами:

– А зачем человек на свете живет? Как ты думаешь, Сильвестр Григорьевич? – спросил канонир.

Однако боцманмат, несмотря на крайнюю необходимость поддержать начальственное достоинство, только растерянно замигал отекшими веками.

Не получив ответа, Ивашка сказал:

– Там, в кубрике, всю худобу [32] мою пусть Трофим Ильич себе возьмет. И кисет бисерный тоже.

И затем снова погрузился в прежнее молчание.

Он не слышал обычного лазаретного шума; шарканья сапог лазаретных служителей, звона посуды и склянок. Он не заметил, как потемнело в палате, как долго скрипел топчаном Гордиенко, укладываясь спать.

Прошел дежуривший в этот день по госпиталю капитан Сенявин, и лазарет стих.

В палате заколыхалась темнота, то и дело отбегая от двери в коридор, где на лавке горела свеча.

Вздыхал и что-то сердито бормотал во сне Гордиенко. Тонко, наивным мальчишеским свистом похрапывал матрос.

Ивашка зажмурил глаза и на некоторое время забылся в тяжелом и чутком полусне. Когда он снова открыл глаза, то увидел в дверях небольшую человеческую тень, заслонявшую свет свечи.

Это был адмирал Ушаков, очень часто заглядывавший в госпиталь в неурочное время. Очевидно, он заметил, что Ивашка не спит и, стараясь не шуметь, осторожно вошел в палату.

– Ну как, Иван? – тихо спросил он тотчас же узнавшего его канонира. – Не спишь, я вижу? – Седая голова склонилась над койкой Ивашки с тревожной озабоченностью. – Худо? – понижая голос, спросил адмирал.

– Худо, – подтвердил канонир, – смерть пришла.

Адмирал ничего на это не сказал. По тому, как бессильно сникло когда-то могучее тело канонира, пытавшегося было привстать, он и сам видел, что это пришла смерть.

И Ивашка был доволен, что адмирал его понял и не пытался утешить.

– Дома бы помереть, – прошептал канонир, – а тут чужая сторона.

Он не удивился, что адмирал запросто присел на край его койки, как это часто делал Павел Очкин или Гордиенко. Теплая рука в манжете дружески легла на отяжелевшую, потную и холодную руку канонира.

– Ничего, Иван. Земля чужая, да люди свои. Человек не праздный всегда в походе умирает. Я тоже не знаю, где я умру.

И Ивашка опять не удивился, что адмирал говорил с ним, как с равным. Он и сам сейчас чувствовал себя равным всем людям, в том числе и этому седому человеку, золотые погоны которого слабо поблескивали в полутьме.

– В больнице помирать плохо, – сказал канонир. – На ветерок бы…

– Солдат нигде зря не умирает, Иван, в бою или в гошпитале. Не будь тебя, и флаг российский над этим морем не развевался бы…

Мертвая ладонь канонира шевельнулась.

– Это верно, – сказал Ивашка. – Я тоже так смекаю, что человек не зря на свете живет.

В окно пахнуло влажным морским воздухом. В палате поднялся с пола какой-то белый летучий рой.

– Снег, – произнес Ивашка, – в Севастополе снег.

– Это цветут деревья, – отвечал адмирал.

Он помолчал немного и встал.

– А кто теперь у моей коронады? – спросил Ивашка.

– Василий Косых.

– Это хорошо. Он понимает, – сказал Ивашка. И то, что у его коронады был Василий Косых, как будто сняло с его души последнюю тяжесть.

Когда адмирал, осторожно ступая на носки, уходил из палаты, Ивашка провожал его спокойным взглядом. Он долго слушал, как стихали на лестнице шаги.

За окном начинало светлеть небо, закачались незнакомые белые, словно осыпанные цыплячьим пухом, кусты. Повеяло свежим ветром, и залетевшая ночью летучая мышь завозилась в углу, шурша по стене. Тонкая полоса тумана над морем потянулась, оторвалась от воды и поплыла куда-то, задевая ночные огни кораблей.