Корабли идут на бастионы
Шрифт:
Шостак, который любил повторять, что он солдат, а не политик, воскликнул:
– Дворянин и подмастерье! Сидят рядом! Не разумею! Все!
При этом он потрогал сафьяновый мешочек, висевший у него на шее, в котором хранил свою родословную.
– Вы действительно только солдат, Шостак, вы не политик, – сказал Сенявин. – Представительство второго класса наравне с дворянством мера весьма разумная. Она утишает страсти и водворяет спокойствие. Государь император не мог избрать никого другого, кто бы лучше Федора Федоровича справился с труднейшей задачей, поставленной перед нами. Здесь нужен талантливый флотоводец и человек души великодушной и возвышенной. Человек характера жесткого и сухого был бы тут не на месте. Россия должна иметь на сих островах народ, ей преданный, а не устрашенный. Дворянство, как это ни печально, радеет, помимо нас, англичанам и австрийцам. А простой народ любит Россию, предан ей. И наши корабли всегда будут встречать здесь с истинной, а не с лицемерной радостью.
16
«Ваше высокопревосходительство, милостивый государь мой Федор Федорович.
Письмо сие пишу приватное, ибо события, здесь происходящие, того требуют. Не думал я, что буду свидетелем действий, кои столь мерзить могут сердцу человеческому. Жестокость и страсти и в древние времена помрачали не одно славное имя, а здесь ныне имеем мы новое тому подтверждение.
Не дивитесь сему моему чувствованию, ибо по проницанию и великому сердцу вашему вы все поймете.
Как уже доносил капитан второго ранга Сорокин, мы с нашими четырьмя фрегатами и двумя турецкими корветами 22 апреля сего года подошли на вид крепости Бриндизи. Слава побед ваших нам предшествовала: жители сего места тотчас прислали своих депутатов к капитану Сорокину и министру кавалеру Мишеру с изъявлением своей преданности русским и законному своему государю.
Появление отряда судов наших было столь неожиданно, что весьма большой переполох произвело во французском гарнизоне. Офицеры оного и комиссары, прибывшие взимать контрибуцию, перед тем только что сели обедать. Вообразив, что корабли наши есть лишь передовой отряд нашего флота, они побежали с такой поспешностью, что оставили на столе весь прибор свой. Даже деньги и вещи, кои собрали за контрибуцию, все побросали. А один из них – так тот и кафтан свой для облегчения себя скинул, дабы ничто легкости бега не препятствовало.
Когда высадились мы, ни одного француза в городе уже не было, жители встречали нас с изъявлениями неподдельной радости, восклицая: «Vivat russo!» [33]
А когда объявили мы, что всем здешним якобинцам, кои обратятся к повиновению, даруется прощение, восторг их умножился до необычайной степени, и они со слезами на глазах провожали нас по улицам.
Понятие чести есть свойство каждого россиянина, а вы, милостивый государь мой Федор Федорович, возвели сие свойство примером своим на еще большую высоту и нас всех сему научили. Врагу нет пощады на поле боя, но да не поднимет никто руку на врага поверженного. И везде в походе нашем мы сим правилом руководствовались.
А 24 числа сего месяца явилась к капитану Сорокину депутация от провинции Лечче с изъявлением готовности жителей содействовать союзникам.
Оставив в крепости Бриндизи лейтенанта Макшеева с отрядом солдат, отправились мы далее. Плавание наше не менее как на триумф было похоже, с тою разницею, что никто не являл чувств принужденных. Жители слали нам свои депутации, провожали на лодках и восклицали: «Да здравствуют русские, освободители Италии!» Дни сии забыть невозможно.
Только в городе Бари произошло некоторое смятение умов, ибо иные жители, взявшись за оружие, намеревались разгромить дома богатых граждан под тем видом, что сии граждане имели приверженность к якобинским заблуждениям. Но рачением капитана Белли беспорядки прекращены разумным убеждением.
В Манфредонии капитан Сорокин высадил десант в 480 морских солдат и матросов, который вместе с 60 жителями Манфредонии поступил под команду капитана Белли. Заняв город Фоджио, Белли вышел навстречу двухтысячному отряду якобинцев, идущему в Пулею. Остановившись в Монте-Кальвелло, он возвел там полевое укрепление, кое решено было назвать в честь вашего корабля крепостью Святого Павла.
Устрашенные присутствием российских войск, стяжавших себе славу непревзойденную, якобинцы удалились без единого выстрела.
А далее все города и деревни с восторгом нас встречали, яко освободителей своего отечества.
Теперь, милостивый государь мой Федор Федорович, приступаю к рассказу о соединении нашем при Ариано с неаполитанским войском кардинала Руффо. Сей духовный владыка более кондотьера [34] напоминает, нежели пастыря. Перепоясав красный капот свой кожаным поясом, ходит в сапогах со шпорами. В привычках своих весьма неопрятен; на близком расстоянии исходит от него весьма крепкий запах сельди, хотя я и не примечал, чтобы он сию рыбу употреблял в пищу.
После поражения генерала Макка король неаполитанский, не имея более доверия к генералам, обратился к чинам духовным, из коих кардинал первый на услуги изготовился. Он взялся поднять народ противу французов. Имея в одной руке крест, а в другой мешок с пиастрами (кои, как говорят, предоставили ему англичане), отправился он в путь еще в январе месяце. Теперь войско его насчитывает до сорока тысяч.
В жизнь мою не видал я такого неистового сброда. Тут целые шайки бандитов, бродяги, беглые солдаты, городские стражники и тысячи бездельников, коих обуревает жажда грабежа и крови.
Кардинал просил нас заняться их обучением, и я имел время и возможность узнать их. Помышляя только о грабеже, они не оказывают больших способностей к военному делу. До соединения с нами они разграбили Козенцу и Муро, что заставило город Алтамуру сопротивляться им до последней крайности. Взятая приступом Алтамура была предана огню, а жители ее умерщвлены самым бесчеловечным образом. Сие кровавое неистовство весьма замедлило успехи кардинала Руффо, ибо весть о жестокостях его заставляла якобинцев отчаянно защищаться, в то время как наши миролюбивые средства делали поход наш столь победоносным и скорым.
Сорок тысяч солдат кардинала Руффо за четыре месяца не сделали того, что совершили в две недели наши 480 солдат и матросов, кои примерным своим поведением и дисциплиною приобрели общую любовь и уважение жителей.
Далее перо мое немеет при воспоминании о том, чему я был очевидцем.
В соединении с войсками кардинала подошли мы к Неаполю. Город пытался защищаться, и кардинал не взял бы его до сей поры, если б не стремительный удар нашего десанта и не отвага капитана Белли. Много мужества и сноровки показали наши солдаты и матросы. Победа была одержана, Неаполь взят. Но торжественный день сей был омрачен навсегда.
Отряды кардинала Руффо ворвались в город и предались величайшему зверству. Совершенно уподобясь дикой орде Чингиз-хана, врывались они в дома, где жители искали убежища, отрывали детей от их родителей и умерщвляли их на глазах сих несчастных. Разграбленные дома пылали, преданные пламени. Людей, коих называли якобинцами, подвергали пыткам и жгли на кострах. Я сам разогнал сборище убийц, которые хотели бросить в костер связанного якобинца, как оказалось потом сочинителя, печатавшего творения свои в республиканском журнале. Мы разделили солдат наших на мелкие отряды, они и ходили по городу, прекращая грабежи и восстанавливая порядок. Меж другими спасенными нами оказался композитор Чимароза, в прошлые времена бывавший в Петербурге и весьма ценимый покойной государыней. Мы сделали все, что было в наших силах, но не могли спасти всех. Проходя по улицам сего древнего города, то и дело встречали мы трупы людей, умерщвленных именем короля, – зрелище ужасное для всякого, чье сердце не очерствело в варварской злобе и низких страстях.
Простите, милостивый государь мой Федор Федорович, за ту дань, кою отдаю негодованию моему. Продолжаю повествование свое.
После сих печальных происшествий приступили мы к замкам Дель-Ово и Нуово, где скрылось революционное правление и нашли себе прибежище те якобинцы, которые успели бежать. Канонада не длилась долго. К капитану Белли явился парламентер. И с полного согласия начальников союзных войск была заключена капитуляция на тех же условиях, на коих мы обычно ее принимали. Французам была гарантирована неприкосновенность их жизни и имущества и отправка в Тулон, а здешним якобинцам прощение и тоже отправка в Тулон, коль скоро они того пожелают. Условия сии подписаны нами, кардиналом Руффо и от англичан капитаном Футом.
Гарнизон сложил оружие перед фронтом победителей, и часть его, вкупе с местными якобинцами, была посажена на суда.
Но тут произошло деяние бесчестное и позорное, неслыханное среди людей просвещенных.
Лорд Нельсон, прибыв в Неаполь и взяв в руки свои все правление, объявил недействительным сей договор. И вот он возвращает обратно суда, на коих несчастные якобинцы с полным доверием к нам надеялись спасти жизнь свою. И Белли и я протестовали перед ним против этого. Все оказалось напрасным. Люди были снова ввергнуты в темницы.
Я знаю, что письмо мое дойдет к вам не скоро. Я знаю, что вы тотчас поднимете свой голос в защиту сих жертв. Увы, большинство уже не дождется этого. По желанию лорда Нельсона, здесь учреждено судилище, называемое Юнта. Мы держим большинство караулов в городе и стараемся облегчить участь жертв нашими ходатайствами и помощью некоторым в их бегстве, но этого мало. Ярость королевы неаполитанской не имеет предела. Однако, ежели вы обратитесь к ней и королю, они не смогут не уступить вам, ибо им нужны еще наши солдаты.
Лорд Нельсон обещал тысячу червонцев за голову адмирала Караччиоло, местонахождение которого неизвестно, ибо он поспешил скрыться. Хотя адмирал сей и впал в якобинское заблуждение, но казнь семидесятилетнего старца ничего, кроме нового позора, судьям его не принесет.
Простите за смелость, с коей я к вам обращаюсь и даже как будто даю советы. Зная великое сердце ваше, я тем самым уже верю в добро, ибо, созерцая происходящее, можно веру сию утратить.
Примите уверения в моей преданности Вам.
33
Да здравствуют русские!
34
Авантюриста, предводителя наемных дружин.
Письмо это было получено Ушаковым почти одновременно с письмом Нельсона. Английский адмирал сообщал, что по полученным им сведениям большой французский флот появился в Средиземном море. Нельсон просил Ушакова о помощи.
Через несколько дней объединенная эскадра покинула Корфу и взяла курс на Сицилию.
17
Весь рейд перед Палермо словно пророс колючей осокой, столько виднелось на нем мачт. Катеры и шлюпки шныряли между ними, как водяные жуки. Тут стояли две русские эскадры, только что приведенные Ушаковым от Корфу, недавно пришедшая из Северного моря эскадра под флагом адмирала Карцева, эскадра Кадыр-бея, английский корабль «Фудройан», два неаполитанских фрегата, два корвета, два испанских судна, множество транспортов и «купцов».
Вскоре после того как «Святой Павел» бросил якорь, от «Фудройана» отвалил катер и направился к русскому флагманскому кораблю. На катере находились адмирал Нельсон и лорд Гамильтон, которые по общепринятым правилам вежливости должны были нанести визит адмиралу Ушакову.
– Такому кораблю трудно выдерживать штормы, – пробормотал Нельсон с плохо скрытой неприязнью, пристально оглядывая «Святого Павла».
– В нем есть что-то медвежье, – подтвердил Гамильтон, кстати вспомнив, что Нельсон не раз называл русского адмирала медведем.
– Как бы вместе со своим содействием русские не занесли нам тифус.
– Если они занесут его якобинцам, то нам не придется о том жалеть, – заметил Гамильтон, глотая ветер и закрывая рот шарфом.
– Я невольно вспоминаю мой «Вангард», – продолжал Нельсон. – Насколько легче и красивей его обводы.
Гамильтон улыбнулся. Дело было не в сравнении двух кораблей. Этим сравнением Нельсон хотел затушевать свои истинные чувства к русскому адмиралу. Нанося «визит вежливости», следовало улыбаться еще издали… Кто мог назвать бестактным моряка, сравнивавшего корабли «Вангард» и «Святой Павел»… Это было естественно, не унижало ничьего достоинства, не угрожало порвать тонкие нити дипломатии.
Искоса поглядев на спутника, Гамильтон глубже уткнул в шарф свой жирный подбородок. Он знал мысли Нельсона, знал заранее, что «визит вежливости» будет «визитом нервов», обнаженных после падения Корфу. Слишком болезненно переживал Нельсон победу Ушакова, слишком часто жалел о том, что вынужден просить помощи у человека, чья цена, как он полагал, была меньше, чем цена его – признанного героя Абукира.
«Русский адмирал будет, конечно, кичиться передо мною, что за весь поход не знал ни одной неудачи, – думал Нельсон. – Кавалер Мишеру этот придворный лизоблюд, уже кричит везде, что пятьсот человек русских сделали то, что не сумел сделать Макк с тридцатью тысячами солдат. Но не моя вина, что глупый австрийский фанфарон наобещал так много, а лопнул, как мыльный пузырь. Меня винят, что я затеял столь несчастный поход, и даже называют его авантюрой. Я не откажусь перед целым миром, что план принадлежал мне. Но я не отвечаю за всех дураков, которые живут на земле. А какой вой поднят по поводу того, что сожжен неаполитанский флот! Но ведь я только не хотел отдать его французам, а коммодор Кемпбелл не понял моего приказа и поторопился. Теперь, когда опасность прошла, все кричат и обвиняют. Пусть кричат! Пусть обвиняют! Не сомневаюсь, что русский адмирал уже присоединил свой голос к хору…»
Нельсон чувствовал, что это подозрение несправедливо, но ему очень хотелось, чтобы все думали так. С этим желанием, которое оправдывало любую неприязнь к русскому адмиралу он шагнул на площадку парадного трапа.
Ушаков поджидал гостей на палубе.
Нельсон представлял его другим и потому не сразу догадался, что человек, протянувший ему руку, худощавый, небольшого роста, со знаком Мальтийского ордена на зеленом мундире, и есть Ушаков.
«Мальта, опять Мальта!» – пронеслось в уме Нельсона.
Второй год британский флот блокировал Мальту. Орден на груди русского адмирала явно напоминал о том, что она не взята, тогда как с Корфу уже было покончено…
Большая, коричневая от загара рука Ушакова, крепкая и холодная, сжала руку Нельсона любезным, но ни на одно лишнее мгновение не задержавшимся пожатием. Веря в то, что первые мгновенья встречи определяют будущие отношения людей, Нельсон тотчас решил, что отношения между ним и русским адмиралом никогда не будут дружественными. Пытаясь фаталистически оправдать свой вывод, он не хотел признаться даже себе, что эти отношения уже имели прошлое, полное соперничества. Встреча адмиралов лишь подтверждала то, что давно сложилось и окрепло.
– Я рад видеть на своем корабле героя Абукира, – сказал Ушаков.
Такой же загорелый, как он, офицер повторил его слова по-английски.
– Корфу и Абукир – два величайших события нашего времени, – быстро подхватил лорд Гамильтон с непринужденностью человека, умевшего сообразно с обстоятельствами говорить о чем угодно. Кроме того, он предвидел, что «визит вежливости» будет несколько напряженным, и хотел заранее смягчить хозяина.
Приветствуя экипаж корабля, посланник поднял руку, словно подавая знак приготовившемуся петь хору.
– Ваши люди великолепны, – произнес он, так глядя на матросов, будто осматривал лошадей, и потрогал языком коренной зуб.
Ушакову не понравился лорд Гамильтон. В манерах, в походке, в словах и в привычке ощупывать зубы языком проскальзывало что-то развязно-фамильярное, чего не переносил Ушаков.
Еще более непонятен был Нельсон – надменный и молчаливо-враждебный. Его откровенное молчание было красноречивее всяких слов. Ушаков уже достаточно узнал Нельсона – победителя при Абукире, чьему таланту и мужеству готов был отдать дань уважения. Нельсон тем не менее старался всеми средствами мешать русской эскадре в Средиземном море. Но англичане были союзниками России и в сношениях с Нельсоном следовало проявлять полное спокойствие и твердость, которые всегда дают преимущество тому, кто ими владеет.
И Ушаков, как радушный хозяин, провел гостей в свою каюту, хранившую обычный вид. В ней были те же, что и в течение всего похода, выгоревшие шелковые шторы, та же зеленая скатерть, на середине которой бросалось в глаза рыжее пятно. Если бы Нельсон знал происхождение этого пятна!.. Свеча от сотрясения вывалилась из фонаря на скатерть в тот момент, когда пушки «Святого Павла» дали последний залп по французской твердыне и над крепостью Корфу взвился флаг капитуляции.
За обедом присутствовал уполномоченный императора Павла при неаполитанском дворе Италинский. Он очень боялся сквозняков, и потому окна в каюте были открыты только с одной стороны. Выглядел Италинский очень бледным и томным и любил говорить о смерти.