Чтение онлайн

Каждое утро Суворов делал это упражнение в комнате, или, когда это возможно, в саду, в одном белье и сапогах, чтоб все тело дышало. Для того чтоб уплотнить время, на бегу можно заучивать слова какого-нибудь языка, который знать полезно.

– Отменное производит действие сие упражнение, – говорил Суворов. – Очищает кровь и приводит ум в возбуждение.

Ушаков не имел ничего против возбуждения ума, но одна мысль, что для этого надо бегать неодетым, приводила его в смущение. Час, правда, был настолько ранний, что вряд ли их кто-нибудь мог увидеть. Однако адмирал чувствовал, что выполнить желание своего гостя он не в состоянии. Пусть лучше жизнь, вместо того чтоб увеличиваться, сократится вдвое. Если среди редких тополей сада его не увидят посторонние, то свои все-таки будут глядеть во все глаза, и завтра о его странном беге узнает весь город.

– Я взял за обычай заменять это действие купаньем в море… во всякую погоду, – добавил поспешно адмирал.

Суворов стал доказывать, что бег во всех отношениях полезнее купанья.

– Хоть казните, Александр Васильевич, не могу, – возразил адмирал. – Свобода человека, который, как вы, отмечен гением, весьма отлична от свободы таких людей, как я. Да и подчиненные мои не привыкли…

В самом деле, если б люди увидели бегающего в саду Суворова, то они сочли бы это причудой великого человека. Этой причуде только бы улыбнулись и любовно ее извинили. Великому человеку извинительно все, даже если он станет на голову. Всякий решит, что и на голову он становится не иначе, как с особо глубоким смыслом. Но адмирал, несмотря на свои высокомерные мысли, не считал себя гением, а потому и не осмеливался на слишком ошеломляющую оригинальность. Суворов смотрел на него сбоку, как бы взвешивая его аргументы. Напоминание о том, что подчиненные адмирала не привыкли, более всего его убедило.

– Хорошо, сударь, – сказал он. – Пожалуй, я не буду спорить за вас с Нептуном.

Когда адмирал торопливо шел к морю, маленькая белая фигурка Суворова уже носилась среди сонных тополей, которые тихо покачивались, стряхивая ночную дрему.

В этот день Ушаков был обязан пить чай вместо привычного кофе. Чай Суворов привез с собой. Он выписывал его из Москвы через знатоков, пил со сливками и без хлеба.

Обед, приготовленный Матькой, превзошел своей умеренностью даже спартанские привычки адмирала. Неумолимо наблюдая за режимом, Суворов уже в ближайшие дни говорил Ушакову:

– Не находите ли вы, Федор Федорович, что вам легко и здорово?

Что было очень легко, с этим нельзя было не согласиться. Вероятно, это было и очень здорово для Суворова, часто болевшего желудком. Но крепкий и здоровый адмирал, весь день работавший в порту, вставал из-за стола голодный как волк. Он решил, что если и далее надзор за ним не ослабнет, то придется ему очень туго.

По вечерам Суворов читал Ушакову Оссиана, перевод которого был посвящен ему поэтом Ермилом Костровым.

Адмирал проявлял больше любознательности, чем восторга, и Суворов замечал с нетерпением:

– Постарайтесь вникнуть в сие творение, сударь. Вы обретете наслаждение величайшее.

И он самым густым басом повторял адмиралу только что прочитанный отрывок о борьбе Сварана с Фингалом:

– «Земля дремучей рощи, стеная, страдала под усилиями стоп наших. Камни упадали, отторгаясь от своего основания, источники, переменяя свое течение, убегали с шумом далеко от сего ужасного противоборствия. Три дни равно возобновляли мы сражение, наши воины стояли вдали неподвижны и трепещущи».

– Вникаю, Александр Васильевич, – покорно отвечал адмирал. – Но в тех сражениях, коих я был участником, природа не проявляла сочувствия к делам нашим. Ни камни сами собою не отторгались с мест своих, тем паче источники не обращались вспять.

– Язык поэзии, батюшка, есть всегда язык преувеличения. Ничего вы в этом деле не разумеете.

– Не разумею, государь мой.

Дружеская тирания гостя давала себя чувствовать во всех мелочах. Ушаковский дух разума и упорства в делах домашних явно отступал перед суворовским духом натиска.

Это прежде всех отметил Федор, очень недовольный воцарением на кухне Матьки.

– Был я за хозяина, а теперича очутился у Матьки в гостях, – тонко пожаловался он однажды адмиралу.

С Прохором Федор, вероятно, сошелся бы совсем близко, если б тут тоже не замешалась метода. Федор напивался редко и во хмелю был буен. Прохор услаждал свою душу едва ли не каждый день. Но если он уж слишком хватал лишнего, то выливал на себя два ведра воды и являлся к своему барину в полном разуме, только в большом кураже.

– Тоже много лишнего о себе полагает, – говорил Федор, очень завидовавший частым увеселениям и несокрушимости Прохора.

– Ему есть чем гордиться, он жизнь спас своему барину, – отвечал адмирал.

Но Федор презрительно щурил вечно красные глаза.

– Я бы тоже, может, вас спас, ежели б случай вышел.

И он укоризненно поглядел на адмирала, словно упрекая его за то, что тот ни разу в жизни не тонул, не горел в огне и потому отнял у Федора возможность полагать о себе высоко.

Адмирал приказал Федору молчать, и все шло, как желал гость. Приязнь Суворова к своему другу росла с каждым днем, а результаты разумно построенной жизни он видел в постоянной веселой готовности Ушакова следовать установленному режиму. В своем полном доверии к адмиралу он и не подозревал, что Ушаков потихоньку каждый день ходил обедать в благородное собрание, а потому весьма стойко выдерживал домашнюю диету.

Еще большую настойчивость проявлял Суворов в работе. На постройку укреплений были наряжены солдаты, и главным ответственным лицом перед Суворовым, оказался начальник гарнизона.

При первой же встрече Суворов похлопал его по большому животу и воскликнул:

– Что это, батюшка, сколько накопили!

Дородство он извинял только женщинам.

Начальник гарнизона после такого приветствия сразу упал духом и начисто забыл заготовленное заранее приветствие. За все время своей работы с Суворовым он находился в тягостном состоянии человека, которому приходится в спешном порядке переделывать заново свою природу. Он суетился, старался изо всех сил быть быстрым и расторопным, но никак не мог угодить знаменитому полководцу. Суворов ненавидел всякую суетню и школил толстяка, как новобранца. Толстяк потел, читал молитвы и даже не раз плакал от бессилия и полной невозможности понять характер и желания своего неумолимого начальника.

– Что делать? Слава! Надлежит нам терпеть, – говорил он покорно и почему-то вполголоса. От постоянной беготни и трепета он похудел, щеки его отвисли.

Адмирал, насколько мог, пытался внести некую долю мира в их отношения и иногда успевал в этом.

Тогда начальник гарнизона опять вполголоса шептал:

– Федор Федорович, батюшка, ежели я жив, то сим вам только и обязан.

Часто адмирал и Суворов возвращались с земляных работ вместе, тесно сидя, плечо в плечо, в дрожках. Так как оба они были достаточно худощавы, то места им хватало.