Чтение онлайн

Дрожки катились, часто подпрыгивая на камнях. А Суворов держал в руках шляпу и пел что-то, не раскрывая рта.

– А дело-то двигается, батюшка, – вдруг проговорил он и опять замычал, напоминая этим басистым гудением большого рассерженного шмеля. – Хотя казна и позабыла о нас.

– Деньги – вечный крест наш, – отозвался адмирал, и Суворов, не переставая гудеть, кивнул головой.

Петербург, как всегда, задерживал необходимые суммы. Суворову приходилось тратить свои. У адмирала денег давно уже не было, и никто бы не мог сказать, когда казна вернет ему его сбережения.

Слева от дороги поднимались невысокие горы, справа лежала неподвижная гладь залива. Высохшая, словно осыпанная пеплом, трава торчала из частых расселин, а на верху горы зябко качались и кланялись кому-то засохшие шапки цветов. Сухое пахучее тепло шло от камней. Там, где берег был более пологим, тянулась каменная изгородь и за ней – темные ряды виноградников. Виноград был уже собран, и только двое ребятишек бродили около лоз в надежде найти забытую гроздь. Дрожки слегка пылили.

– Вспомнились мне, батюшка, слова поэта Паллада: «Отдаваясь на волю собственного течения, судьба деспотически царствует над нами. Она чувствует расположение к негодяям и ненавидит людей честных, как бы желая показать свою власть, лишенную смысла», – вдруг сказал Суворов. Рука его крепко упиралась в маленькое острое колено.

Адмирал не сразу понял ход его мысли. Пение Суворова как будто обещало нечто более веселое. Однако заговорил он о том, о чем адмирал порывался сказать ему в день приезда. Теперь он был рад, что, не говоря о себе, мог выразить искреннее сочувствие гостю.

– Я вижу, вы убедились в этой истине на своем примере, – сказал он.

– Да, батюшка. И то, что я строю укрепления ваши, есть живое тому свидетельство. Не угодил я его светлости князю Потемкину, и это обстоятельство и по смерти его меня преследует.

– В чем же не угодили вы, Александр Васильевич?

– А вот в чем, сударь. После штурма Измаила призывает светлейший князь графа Суворова и со всякой лаской говорит: «Чем я могу наградить тебя, друг мой?» А Суворов ему в ответ: «Наградить меня, ваша светлость, могут только бог и государыня». После сего и послали раба божьего Суворова в Финляндию крепости возводить. И по сей день строю, – закончил он с недоброй усмешкой на тонких губах.

– Возможно, что обстоятельства скоро изменятся, – осторожно высказал свои предположения адмирал. – Как понял я во время моего пребывания в Петербурге, имеются планы действий противу французских революционистов, с привлечением к сему Австрии и Швеции.

– Планы есть и были, батюшка, как не быть! – язвительно промолвил Суворов. – Шведов хотели занять этим делом, чтобы не мешали нам на досуге. Но со смертью короля Густава планы оные бытия не получили. Густав убит на балу-машкараде, а император Леопольд сам помер.

«Что за мор пошел на коронованных особ», – подумал Ушаков, а вслух сказал:

– Думается мне, Александр Васильевич, что оные планы опять возникнут. И пойдем мы с вами снова воевать, как подобает, по-настоящему.

Суворов скосил на Ушакова глаза:

– Слышал я, что за якобинцами далеко ходить не надо, свои под боком завелись.

– Кто же?

– Да поляки. Государыня изволит звать их якобинцами и не без основания полагает, что все неустройства в сем царстве происходят по наущению французов.

– Все может быть, ежели так говорит государыня. Что же касается меня, то я могу встретиться с якобинцами только при том случае, коль посмеют они войти в Черное море… или ежели обстоятельства сложатся так, что эскадре моей доведется действовать в море Средиземном.

– А почему бы и не так? – спросил Суворов.

– Совершенно так. Средиземное море для нас не в новинку. Бивал русский флот и турок при Чесме. Почему бы не пощупать и французов, поелику руки свои протягивают весьма далеко. Жаль только, что дороги туда закрытые.

– Мы сами должны открыть их для себя. Даром никто не откроет, – закончил разговор Суворов, слезая с дрожек, остановившихся у крыльца дома.

Федор, чистивший мундир адмирала, зашел к Ушакову в комнату и с таинственным злорадством сообщил, что Матька истратил все деньги, выданные ему на закупки.

– Кончишь ты мне в уши шептать или нет? – вдруг закричал адмирал. Он схватил кошелек и швырнул его прямо в Федора. Деньги полетели во все стороны.

– Что же, бейте! Вам за обычай! – прохрипел Федор с таким видом обиженного ханжи, что адмиралу в самом деле захотелось его ударить.

Он никогда не бил Федора, и слова эти переполнили до краев всю глубину его гнева и обиды.

– Пошел вон! – сказал он тихо.

Федор хотел было еще надерзить, но увидел, что лицо адмирала бледно и губы тоже побелели и дрожат. Тогда Федор опустился на пол, громко стукнув коленками, и стал собирать деньги.

Ушаков стоял у окна, и клокотанье в душе его понемногу стихало.

Он взглянул на своего слугу. Тот, словно пловец в море, раскидывал руками, нащупывая монеты. Лицо его было сморщено, он плохо видел и жевал губами, что-то шепча себе под нос.

Адмирал улыбнулся и надел мундир. Когда он вышел, гость не заметил в нем никакой перемены. Сам Суворов, как видно, уже не думал о мрачных сентенциях поэта Паллада. Он быстро ходил по комнате и вслух повторял какие-то слова. По обилию шипящих звуков можно было догадаться, что Суворов заучивал польские глаголы. Он вскинул глаза на адмирала и со свойственной ему быстротой мысли вдруг сказал:

– Неужели вы, Федор Федорович, столь же бесчувственны ко всем искусствам, сколь холодны к поэзии?

Пытаясь ступать с ним в шаг, адмирал ответил:

– Я музыку люблю и ей отдаю свой досуг.

Суворов на секунду остановился.

– Я слышал Сартия и Чимарозу – сказал он, возобновляя столь же стремительное движение по комнате. – Мусикия, мусикия, – повторял он с хитроватой усмешкой в углах губ и в блестящих глазах. – Мусикия имеет сугубо спекулятивный дух. Все сантименты предстоят в ней, имея вид обобщений.

– Я и переживаю их в этом виде, ибо, будучи отвлечены от всего случайного, здесь они наиболее прекрасны.

– Язык звуков темен, сударь, и может иметь множество толкований.

– Но он обращен не к разуму, а к чувству, и здесь он ясен предельно. Послушайте вот это…

Адмирал подошел к клавикордам, на крышке которых лежала флейта. Он поколебался немного, но потом сел на стул и положил руки на клавиши.

– Я играю по слуху, и уменье мое весьма невысоко, – сказал он. – Я хочу лишь доказать вам примером.