Чтение онлайн

Заканчивая беседу, Ушаков поднялся с места. Не оставляя сомнения насчет смысла своих слов, он твердо сказал:

– Если потребные вам орудия завтра не придут, флот выйдет в море без них.

Оба турецких адмирала сложили руки и низко поклонились.

Рано утром союзная эскадра пришла к острову Хиосу. Десятки лодок, шлюпок, баркасов устремились ей навстречу. По склонам холмов бежали толпы жителей, размахивая в знак приветствия шлыками и пестрыми шарфами.

– Они уже знают. Они встречают нас! – возбужденно воскликнул капитан Сарандинаки. – Здесь прекрасные лоцманы. Я даже знаю одного из них. Его зовут Кеко…

Союзной эскадре предстояло получить на Хиосе лоцманов. Кроме того, к ней должны были присоединиться восемь трехмачтовых кирлангичей [20] .

Офицеры толпились на шканцах, с любопытством разглядывая рейд и город. Сады и виноградники, словно хмель, опутали весь остров. Над ними вздымались голые, безлесные горы, похожие на гигантских быков, улегшихся среди сплошной зелени долин. Большое облако белело в синем небе, чуть касаясь серых вершин горного кряжа.

– В тысяча семьсот семидесятом году, – сказал Ушаков офицерам, – русский флот одержал блестящую победу над турками близ этого острова, в Хиосском проливе и у Чесмы.

– Это было двадцать четвертого июня, – уточнил капитан Сарандинаки.

– Да, двадцать четвертого июня в одиннадцать часов утра был дан сигнал: всему флоту атаковать неприятеля. Авангардней командовал адмирал Свиридов, человек редкого таланта. В сем жарком бою от русского артиллерийского огня загорелся и взлетел на воздух турецкий корабль «Реал-Мустафа». Погиб, правда, и наш корабль «Евстафий», которого течением нанесло на горящий «Реал-Мустафу». Объятая огнем грот-мачта турецкого корабля рухнула на «Евстафия», у коего была открыта крюйткамера. Головешки попали в нее, и порох взорвался.

– А турки бежали без оглядки в Чесменскую бухту! – не мог удержаться Сарандинаки и от восторга потер руки. – Там мичман Ильин поджег своим брандером их флот, который был втрое сильнее русского по числу кораблей.

Ушаков сделал несколько шагов от компаса к борту и обратно.

– Помните, государи мои, о сих примерах доблести и славы, постарайтесь им следовать. Мы, преемники их, не должны посрамить русского флага. А к сему я добавлю еще одно: после столь жестокого боя русские оказали побежденным обычное для нашего великого народа человеколюбие. Будем же и в этом достойными их славы!

– Греки с тех пор чтут в русских своих избавителей, – добавил капитан Сарандинаки. – И вы увидите, Федор Федорович, сколь население расположено к нашему флоту!

Однако уверенность Сарандинаки очень скоро претерпела жестокое испытание. Лодки почему-то покинули рейд, ни одна из них не подошла к борту корабля. Берег вдруг опустел.

– Странно, что нет желающих купечествовать, – вызвав к себе в каюту капитана, сказал адмирал, только что закончивший составлять воззвание к жителям острова Цериго. – Вы говорили, что здесь хорошие сыры, винные ягоды и знаменитое вино.

– Не понимаю, – недоумевал смущенный Сарандинаки.

– Сегодня же распорядитесь перевести это воззвание на греческий язык, – приказал Ушаков. – И пусть ко мне явится капитан-лейтенант Шостак.

Адмирал не хотел беспокоиться раньше времени. Он чувствовал, что даже в своих душевных движениях ему надо будет соблюдать постоянную сдержанность. Любая поспешность и необдуманность могла нанести ущерб тому делу, которое было ему поручено. Голова его должна оставаться всегда ясной, сердце спокойным и твердым.

Огорчаться и недоумевать все же были серьезные причины.

Кадыр-бей и Фетих-бей выполняли все приказания Ушакова с такой покорной готовностью, словно они были записаны в Коране. Это навело адмирала на сомнения и побудило посылать время от времени на турецкие корабли лейтенанта Метаксу.

Не далее как сегодня лейтенант доложил, что упражнения в стрельбе происходили на турецких кораблях каждый день, причем довольно успешно. Беда заключалась в том, что в упражнениях по стрельбе участвовали одни и те же люди. Офицер, которому было поручено проводить учение, очень боялся потерять свое место, купленное за солидную сумму, и добивался одного: показать, что все обстоит как нельзя лучше. Того же хотелось и Кадыр-бею. Зная о желании начальника, офицер отобрал лучших стрелков из горцев-охотников. Они-то и утешали Кадыр-бея своим искусством, за что офицер каждое утро выдавал им по нескольку мелких монет из собственного кармана. Так легко преодолевалось препятствие, казавшееся другим очень сложным.

Не лучше обстояло дело с больными. Они, как выяснил Метакса, были загнаны в сырые и темные помещения и не могли, да и не хотели подниматься на палубу даже для отправления естественных нужд. Все помещения рядом с кубриками превратились в сплошную клоаку. Надо было полагать, что и прочие попытки навести порядок имели такой же результат.

Но прежде чем адмирал успел обдумать, в чем же главная причина беспорядка на турецких кораблях и как лучше бороться с ней, в каюту вбежал взволнованный флаг-капитан, а за ним бледный, как мел, Сарандинаки.

– Федор Федорович! – почти закричал Балашов, сняв шляпу – Вы знаете, что случилось? Вы посмотрите только! На рейде и в городе – пустыня. Ни людей, ничего!

– Спокойнее, Балашов, – медленно проговорил Ушаков.

Флаг-капитан стиснул шляпу.

– В городе почти все дома и лавки заперты! – негодовал он. – Людей нет. Вы взгляните, взгляните!.. Даже фелуки ушли.

– Еще спокойнее, Матвей Аркадьевич. Присядьте! Вы сами видели, что дома и лавки заперты, а на улицах нет людей?

Балашов сел, цепляясь шпагой за стол и кресло. Его рябое лицо, покрытое необычайно темным загаром, делало его похожим на араба, привыкшего не к морю, а к вечным пескам пустыни. Адмирал знал, что человек этот умел владеть собой. Должно было случиться действительно что-то необыкновенное, если он проявил такую горячность.

– Посланный вами к начальнику сего города, – докладывал Балашов, – прибыл я на пристань. Следом за мною пришла шлюпка с господином Османом-эфенди. Сей офицер имел повеление от Кадыр-бея к тому же начальнику. Едва ступил он на пристань, кругом закричали: «Галонджи! Галонджи!» [21] И вдруг все, даже торговцы, подхватив свои лотки, побежали прочь. Когда я и господин Осман-эфенди пошли по улице, там закрывали последние лавки. Мы хотели спросить одного человека по улице, в чем дело, но он подобрал свой плащ и кинулся от нас в переулок.

– Вы были у начальника города? – спросил Ушаков.

– Да, Федор Федорович. Кирлангичи придут сегодня.

– А вы говорили с ним об этих странных явлениях?

– Сали-бей сказал, что все жители Хиоса весьма глупы от рождения. Он сам не знает, что стряслось с ними.

– Понятно, – неожиданно сказал адмирал. – А вам понятно, Сарандинаки? – обратился он к капитану.

Выражение недоумения уже исчезло с лица грека.

– Да, Федор Федорович! – воскликнул капитан. – Галонджи, иначе турецкие моряки, обычно грабят эти острова, как если бы пришли завоевать их. Для греков и других христиан в империи османов нет закона. Понятно, почему жители испугались.