Чтение онлайн

Ушаков откинулся в кресле. Он думал о своем воззвании, призывавшем жителей островов присоединиться к союзной эскадре для изгнания французов. Если при одном виде турецкого матроса люди кидаются куда попало, вряд ли можно было остановить их воззваниями. Турки, вероятно, кажутся им куда страшнее якобинцев. Отношения с империей, которая грабила сама себя, оказывались сложнее, чем можно было представить заранее.

– Бедствия соотечественников моих не имеют предела, – сказал капитан Сарандинаки.

Он вспомнил далекое детство, красные отсветы пожара на стенах дома и старую остроносую бабку, похожую на Парку. Она тянула его за собой. Он слышал ее шепот: «Молчи, мальчик, молчи. Это галонджи». Потом бабка и внук сидели в сарае среди овец. И влажные губы животных касались лица и шеи маленького Сарандинаки…

Теперь капитан пришел сюда командиром боевого корабля, носителем ни разу не побежденной силы. Но тоска в его душе была такой же, как тогда. Казалось, что и сегодня среди испуганной толпы была та старая женщина с редкими волосами на голове, не покрытой шалью, и с розовым пятном от ожога за ухом.

– Надо обуздать их, для них нет ничего святого, – пробормотал Сарандинаки. – Здесь живут люди, кои терпят веками.

Балашов не узнал обычно громкого грубого голоса капитана, так надломился он.

– Я знаю здесь лоцмана Кеко, – повторил Сарандинаки. – Его отца тоже убили турки, и он не забыл об этом.

Ушаков понимал и тоску, и озлобление капитана, и его желание обуздать тех, кто, может быть, уже готовился разбивать двери домов. Но обуздать врага одно дело, обуздать же союзника – совсем другое, весьма деликатное. Император Павел в деликатности этой был столь рыцарски щедр, что приказывал ничем не отягощать турецкое правительство. Как же следовало поступить Ушакову, чтобы никого не отяготить, в том числе хиосских греков, которые попрятались по своим домам и в страхе ждут смерти? Остров Хиос принадлежал Высокой Порте, и Ушаков не должен был, начиная совместный поход, вмешиваться в турецкие дела. Однако не вмешиваться было нельзя, ибо надлежало сразу же пресечь всякое своеволие турок. Морякам русской эскадры следовало гарантировать безопасность мирного населения. А для того чтобы преуспеть в этом, требовалось много твердости и немало тонкого учтивства.

– Слушайте, Сарандинаки, – сказал Ушаков, – Кадыр-бей сам обуздает своих офицеров и служителей. В этом я вам ручаюсь. Балашов, отправляйтесь к его превосходительству, командующему турецкой эскадрой, и скажите, что я покорнейше прошу его немедленно пожаловать ко мне для совета.

Когда Балашов вышел, шелковые занавески, подхваченные ветром, метнулись в сторону. В квадратных окнах, как в рамке, открылась панорама рейда, города и большое розовое облако над ними. Облако распласталось по небу и, уходя ввысь, тепло и спокойно тлело над кораблями.

Ушаков сказал из глубины своего кресла:

– Мы пришли сюда не только для того чтобы брать бастионы и сражаться с открытыми врагами. Нам нужно уметь также разгадывать, а может быть, и предупреждать намерения наших союзников. А главное – мы должны позаботиться о том, чтоб устроить жизнь освобожденных нами людей как можно лучше.

Адмирал Кадыр-бей с большим вниманием отнесся к тому, что произошло на острове Хиосе. Жители побежали при виде турецких матросов, потому что остров Хиос с давних времен славился как рассадник пиратских нравов, которым никогда не покровительствовала Блистательная Порта. Несколько лет назад турецкое правительство вынуждено было послать сюда солдат, чтобы очистить остров от преступников и бунтовщиков..

– Вы находите, что сегодняшние события объясняются слишком хорошей памятью? – спросил адмирал.

– Преступная память всегда тревожна, – отвечал Кадыр-бей.

Он никак не хотел признать, что турецкие матросы разбивали лавки и врывались в дома мирных жителей.

Если Ушаков думал о том, как с наибольшим «учтивством» справиться с этой безличной ложью, то Кадыр-бей только старался сделать ее наиболее правдоподобной.

Носки желтых туфель Кадыр-бея соприкасались, спина чуть согнулась от непривычного сидения в кресле, лицо с крупными неправильными чертами застыло в углубленном созерцании. Это случалось всякий раз, когда дело заходило о каких-либо неустройствах в империи или на его эскадре.

В молодости Кадыр-бей весьма скорбел о бедствиях своей родины и даже пытался, правда весьма скромно, противоборствовать им. За это он едва не попал на кол, отчего сразу поумнел, и с тех пор о чужих бедствиях уже не думал.

При беседе в качестве переводчика присутствовал Метакса. Он вел записки, соревнуясь в этом с Балашовым, и жадно ловил реплики всех значительных лиц, с которыми ему теперь постоянно приходилось сталкиваться.

Ушаков говорил, усиливая постепенно жесткость тона:

– Пусть даже эти люди виновны, но мой государь, как и его величество султан, требуют, чтоб мы оказывали покровительство всем народам, которых идем освободить от власти французов. И надлежит здесь немедля дать пример доброго нашего расположения, ибо слух о нас опередит наши корабли. Как вы думаете, ваше превосходительство?

Турецкий флагман размышлял, глядя пустыми глазами на собеседника.

Кадыр-бей в глубине души сомневался, нужно ли подавать пример расположения. Хороший военачальник, по его мнению, должен был скорее устрашать, чем ублажать. Однако он боялся ошибок. Греки Ионических островов не были подданными султана, хиосцы же вместе со своим островом принадлежали Блистательной Порте. Султан волен был в их жизни и смерти. Но русский адмирал как бы диктовал Порте правила поведения в ее собственных владениях. Кадыр-бей не знал, что больше понравится в Константинополе – его уступчивость или несговорчивость.

Поскольку поступить правильно во всех случаях мог только один аллах, то Кадыр-бей уклонился от каких бы то ни было решений. Он попытался укрыться за общими рассуждениями, восхваляющими султана и его милосердие.

– Но ежели наша эскадра и на Венецианских островах [22] будет производить столь неожиданное действие? Ежели при виде ее жители будут прятаться по домам? – спросил Ушаков и сам же ответил: – Тогда мы не будем иметь успеха и обманем ожидания государей наших.

Кадыр-бей потрогал носком одной туфли пятку другой, но промолчал.

Тогда тем же спокойным голосом, будто продолжая увещевать собеседника, Ушаков проговорил:

– Соединенная эскадра должна освободить тех, кто порабощен сильным врагом. Сколь же позорным будет зрелище, если люди разбегутся по подвалам и погребам при одном виде своих освободителей. Честь русского флага была бы непоправимо запятнана, и успех самой кампании поставлен под сомнение, ежели понимать под ним не одно покорение крепостей, а все будущее устройство островов.

Он выдержал паузу и добавил:

– Ежели вы не согласны со мной, ваше превосходительство, то предлагаю вам условиться о месте встречи у Венецианских островов. А теперь эскадра моя пойдет особо от вашей.

Оранжевая полоса заката, точно ковер, легла на пол каюты. Кадыр-бей наступил на нее, желая приподняться с кресла. Острие высокого белого тюрбана турецкого флагмана, похожее на толстый рог, едва заметно качнулось и заняло прежнее положение.

Истинно счастливым был только тот, кто ничего не делал. Кадыр-бей видел по холодному взгляду русского адмирала, что решение его неизменно. Ежели эскадры пойдут врозь, может произойти масса самых гибельных случайностей и не будет никакой возможности из них выбраться. А самый факт разъединения флота вызовет такой гнев султана, что нельзя будет поручиться ни за что, даже за голову Кадыр-бея. Сколь ни безрадостна эта жизнь, где нет ничего надежного и верного, но головы все-таки жаль. Да, в сущности, из-за чего он так хлопочет о престиже, которого все равно нет? Задача, порученная адмиралу Кадыр-бею, состояла в том, чтобы благополучно начать и окончить военную кампанию. Все остальное можно было поручить случаю и воле аллаха.