Чтение онлайн

Без всякого перехода, нимало не заботясь о достоинстве, Кадыр-бей сказал:

– Великое дело наше требует твердости. А потому объявляю я всем подчиненным моим смертную казнь за каждую обиду, нанесенную мирным жителям. Приказ мой будет прочитан на всех кораблях. Мир да будет на следующих пути прямому!

Начальник острова Хиос очень живо и горячо воспринял добрые желания адмирала Кадыр-бея. Ранним утром несколько чаушей [23] были посланы возвестить жителям о том, что они немедленно должны открывать лавки и дома, ибо султан и все слуги его полны к ним благоволения..

Солдаты стучали в двери и окна рукоятками сабель и ружейными прикладами. Стук этот в ясной тишине утра напоминал предсмертную дробь барабана. Бледные обыватели отворяли двери, женщины смотрели в щели окон.

А чауши, поднося приклады к лицам мужчин, внушали им, что бояться нечего, что милость Кадыр-бея неистощима, а те, кто усомнится в этой милости, будут отправлены в яму.

Когда чауши удалились, наступила тишина.

Трудно было сказать, что она значит. Воспоминания о резне, устроенной турками четыре года назад, были еще слишком свежи.

Спокойствию прежде всего поверили дети: они возобновили уличные игры. Затем начали показываться мужчины и старые женщины. Одна за другой открылись лавки.

После полудня к берегу причалили две шлюпки с русскими офицерами и матросами. Два офицера подошли к маленькой лавчонке. Здесь торговал табаком известный всему городу своей словоохотливостью грек Германос. Офицеры были очень учтивы, а один из них даже оказался греком с острова Кандии. Германос сам имел на острове Кандии знакомых и родственников. Не знавал ли господин Метакса владельца прекраснейшего виноградника Костаки? Это двоюродный брат Германоса и один из лучших людей на всем Востоке. А может быть, господин Метакса припомнит синьора Капелло? Что? Он ищет лоцмана Кеко? Кто не знает Кеко!

Русские матросы ходили по лавкам, рассматривали рубахи, женские платки и на редкость понятно объяснялись пальцами.

Скоро все жители Хио узнали, что соединенная эскадра идет освобождать Ионические острова и что командует ею русский адмирал. Поэтому, когда часа через два подошли турецкие шлюпки, никто уже не боялся.

Лейтенант турецкого флота Ибрагим прогуливался с Метаксой и Шостаком. Правую руку он все время держал за бортом короткой сиреневой куртки. Талия его была два раза обернута белым шарфом с красными полосками. Из-под шарфа ниспадали красные шаровары, в каждую штанину которых можно было посадить не меньше двух человек.

Ноги, обутые в красные чувяки, двигались легко и порывисто, словно в их икрах были пружины.

– Вас удивляет, что от нас бегут, как от чумы? – меланхолично спрашивал Ибрагим. – В нашем отечестве мы всегда с кем-нибудь воюем. Мы ежегодно устраиваем набеги на собственную страну и опустошаем ее так же, как сделал когда-то Магомет Второй с Византией.

– В чем же причина, сударь?

Лейтенант улыбнулся и пожал плечами:

– Кто может объяснить это? Такова судьба.

Метакса видел, что лейтенанта обуревают какие-то не свойственные его положению мысли. Ему очень хотелось узнать их, но каждый раз, замечая его намерение, Ибрагим закусывал тонкий ус и начинал говорить о другом.

Сейчас он сказал:

– Сегодня день единения. Кто знает, повторится он или нет? Пойдемте пить шербет [24] . Я очень рад узнать вас. Я всегда любил русских.

Берег превратился в ярмарку. Торговали всем, что только можно было надеяться продать. Рядом с виноградом, сыром, шерстью и чувяками продавались ручные птицы и детские игрушки. С видом царствующего султана расхаживал торговец павлиньими перьями. Он был в рваном халате, подпоясанном грязным обрывком шали, и не расхваливал свой товар, не зазывал покупателей, а молча, важный, как паша, шествовал среди людской толпы, высоко подняв пучок перьев, словно предлагал его самому Господу Богу. Нежное дуновение жаркого ветерка шевелило зеленую паутину павлиньего хвоста. Яркие глазки на перьях походили на огромные драгоценные каменья.

Женщины в шитых юбках и тонких кафтанчиках, плотно облегавших стан, прогуливались вдоль лавок, держась друг друга, как стайка перепелок. Волосы их были распущены, повязка из полосатого шелка была похожа на острый птичий гребешок.

Появился какой-то знатный грек в белой сборчатой юбке до колен, с длинными, как у женщины, волосами и пестрым тюрбаном из тонкой оранжевой ткани. Невероятно длинная и узкая сабля висела на цепочках у его колен и мешала людям подходить к нему близко. Он явно хотел познакомиться с офицерами и поминутно попадался им на дороге, сохраняя на лице выражение какой-то робкой гордости.

– Заговорите с ним, Метакса, – упрашивал Шостак. – Человек сей жаждет что-то поведать нам.

Метаксу в это время занимали две турчанки в огромных плащах, похожих на мешки. Он уже второй раз встретился с ними среди корзин, лотков и арб, груженных кувшинами с медом, изюмом и фисташками. Головы турчанок до бровей были окутаны кисеей, другой кусок кисеи закрывал их лица до самых глаз. Закон запрещал турчанкам разговаривать с посторонними, особенно с мужчинами. Тем больше говорили их глаза.

Это был язык, понятный всем народам мира. Турчанки как бы сказали Метаксе, что очень рады приходу эскадры, что русские – народ хороший, особенно если у них такие огненные лукавые глаза и такие смешные синеватые тени над верхней губой, заменяющие усы.

Однако Шостак снова обратил внимание Метаксы на грека с длинной саблей, и лейтенант вернулся к своей миссии дипломата.

Грек только и ждал, чтобы с ним заговорили. Сохраняя серьезность человека, знающего себе цену, он сообщил, что принадлежит к древнему княжескому роду. По его словам, он имел в горах прекрасный дом, виноградники, поля, сады, словом, почти княжество. Воспользовавшись тем, что на момент остался наедине с Метаксой и Шостаком, он тихо сказал, что брат его был одним из тех греческих корсаров, которые во время войны России с Турцией откликнулись на призыв князя Потемкина и на своих судах оказывали большие услуги России.

– Ее величество императрица пожаловала моему брату ордена и подарки, самые дорогие подарки. С тех пор он, конечно, не посещает Хиоса, ему хорошо в другом месте, – многозначительно сказал грек, причем длинная сабля его стукнула Шостака по ногам. – Россия – второе отечество для всех греков.

Затем он пригласил Шостака и Метаксу как-нибудь посетить его, не сказав, однако, что из-за брата, участвовавшего в войне против турок, был дотла разорен правителем Хиоса Сали-беем и теперь жил по чужим дворам.

– Сударь, – сказал догадливый Метакса князю, критически оглядев его старый кафтан и стоптанные чувяки, – мы не можем принять гостеприимства вашего по недосугу, но вы можете принять наше. Я вижу там некий погребок, где мы и выпьем с вами за успех общего дела. Вы не откажетесь?

– Я готов, – ответил с достоинством грек. Он гордо оперся рукой на свою саблю.

В полутемном погребке князь стал много проще. Хотя он и отказывался сначала от вина и жирной баранины, которой радушно угощал его Шостак, но потом не выдержал и сдался. Забывшись, он ел с большой жадностью, облизывая усы и вытирая рот ладонью.