Чтение онлайн

— Соображаю, — обиделся Малкин. — На втором пленуме Кубокружкома, состоявшемся в марте двадцать восьмого, нам популярно разъяснил его бывший секретарь Барышев.

— Какое отношение этот закон может иметь к хлебозаготовкам?

— Самое непосредственное.

— А конкретней?

— Когда станичнику предлагали сдать хлеб, а он отрицал это своим извечным: «Хлеба нема», с ним проводили соответствующую индивидуальную работу, отрицая, таким образом, его отрицание, и он вынужден был подчиниться этому закону и сдать хлеб.

— Да-а… Сильны вы были с вашим Барышевым… И как же вы продемонстрировали его в Брюховецкой?

— Демонстрировал не я.

— Опять не вы! Кто же?

— Там занимались хлебозаготовками специальные уполномоченные крайкома ВКП(б). Они собрали казаков, отказавшихся сдавать хлеб по дополнительному обложению, — приказали им раздеться и босиком, в одних подштанниках, погнали к реке. Там их с помощью станичного актива крепко избили, потом заставили прорубить лед, стать в холодную воду и стоять до тех пор, пока не запросят пощады и не согласятся выполнить установку крайкома. Об этих перегибах были проинформированы секретарь крайкома ВКП(б) Шеболдаев и Евдокимов, но мер никаких принято не было. Более того: Шеболдаев доложил о положении дел с хлебозаготовками Сталину и добился выселения ряда станиц.

— Как отреагировали на это казаки?

— Не только казаки. Все. К началу тридцать третьего года обстановка в крае настолько накалилась, что в любой день можно было ожидать выступления похлеще того, что было на Тамбовщине. Невыгодное для ЦК развитие ситуации вынудило его направить на Кубань бригаду ЦК ВКП(б) во главе в Кагановичем, которая, побывав в роде станиц, на мой взгляд, правильно оценила создавшееся положение. По результатам работы бригады ЦК принял род важных решений, в ходе реализации которых к перегибщикам-мародерам и другим «деятелям», безнаказанно орудовавшим в хуторах и станицах, были применены репрессивные меры. Созданная специальная комиссия, в которую вошел и я…

— Наконец-то! — встрепенулся следователь. — Хоть слово о себе!

— Да, — улыбчиво отреагировал Малкин, — но заметьте: со знаком плюс.

— Продолжайте, — следователь безнадежно махнул рукой.

— Комиссия рассмотрела все дела на осужденных судами и «тройками». По итогам ее работы из тюрем и специально организованных лагерей было освобождено около двадцати тысяч казаков…

— Вы имеете в виду тех, в отношении которых приговор еще не был приведен в исполнение?

— Ну… — Малкин замялся, — в основном, конечно, да. Главное не в этом. Главное в том, что у судов после этого отобрали дополнительные полномочия, а «тройки» ликвидировали… на время… Вскоре их восстановили. Всем, у кого незаконно были изъяты остатки хлеба, выдали продовольственную ссуду.

Малкин замолчал. Следователь, цокнув языком, забарабанил пальцами по столу.

— Да, — сказал он и снова цокнул языком и забарабанил пальцами. — Н-ну ладно… Кто вас рекомендовал на должность начальника УНКВД по Краснодарскому краю?

— Не имею ни малейшего представления. Я не карьерист, протекцию ни у кого не вымаливал. Видимо, как всегда: отобрали несколько личных дел, изучили, остановились на мне. Я узнал о назначении от Ежова после мучительного с ним собеседования.

— Мучительного в каком смысле?

— В самом прямом. Он довел меня там до такого состояния… Думал, арестует, а он объявил приказ о назначении.

— А какими принципами руководствовались вы, когда комплектовали аппарат Управления?

— Принципами? Главными для меня были высокий профессионализм, устойчивая работоспособность, готовность жертвовать личным ради общего, преданность нашей родной большевистской партии…

— Или личная преданность?

— Вот уж чего не было — того не было.

— А Захарченко, Шашкин, Кабаев?

— Это были работяги. И хорошо, что они были, потому что большинство кандидатур мне было навязано наркоматом. Именно поэтому было столько сложностей.

— Сложностей в чем?

— В организации работы.

— В чем они проявлялись?

— В противоборстве отдельных групп сотрудников.

— В противоборстве? Свежо предание! Разве мог коллектив, раздираемый противоречиями, так дружно и целенаправленно проводить вражескую работу?

— Если вы имеете в виду необоснованные аресты, фальсификацию дел, меры физического воздействия…

— Пытки…

— И пытки, то уговаривать применять их не приходилось. Эти методы в органах госбезопасности использовались всегда: и при Ягоде, и при Ежове. Без них не было бы сознавшихся, не было бы дел, а значит, и соответствующих показателей. А это не вязалось бы с концепцией Сталина об усилении сопротивления свергнутых классов по мере упрочения позиций социализма, и не отвечало бы требованиям ВКП(б) о повышении бдительности к проискам врагов со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Вы, Малкин, все время стараетесь свалить ответственность за беззаконие, которое творилось в стране, на высшие эшелоны власти. Это, мол, они ставили нас в такие условия, когда следование закону означало совершать преступление, а нарушать его — означало преданно служить партии и советской власти. Назовите любой эпизод из вашей преступной деятельности, и я вам докажу, что там прежде всего присутствует личный интерес. Личный интерес ваш, личный интерес Сербинова, Кабаева, Шашкина и других.

— Конечно, элементы личного вплетались, — согласился Малкин.

— Они превалировали! Вы старались изо всех сил высунуться, чтобы вас заметили, и создавали громкие дела на пустом месте. Далеко за примером ходить не надо: дело Осипова. Получив власть, вы, следуя своей вражеской установке, с лютостью набросились на партийные организации краевого центра, дезорганизуя их работу, а получив должный отпор, «создали» в городе «правотроцкистскую террористическую организацию» во главе с Осиповым. Арестовали невиновных, пытками выбили из них признания в проведении вражеской работы и думали, что дело сделано. Ошиблись, Малкин. Мы разобрались с этим делом, как и со многими другими. Сейчас Осипов с соратниками залечивают раны, причиненные вашими экзекуторами. Скоро они выйдут на свободу и будут восстановлены в партии. Вот так. Может, я не прав?

— Прав, прав! Тысячу раз прав! Осипов и компания полностью на моей совести, но не думаю, что партии без них было сложнее работать. Рано или поздно от них пришлось бы освобождаться.

— Зачем освобождаться? Разве Осипов не сделал самоотвод, когда его кандидатуру выдвинули на должность секретаря? И мотивировал самоотвод по-большевистски честно.

— Согласен. Согласен со всем, что вы мне предъявляете.

— Некоторые эпизоды вы оспаривали…

— Не буду оспаривать. Не хочу больше этого кошмара. Готовьте протокол, я подпишу безоговорочно.