Чтение онлайн

Ночью Малкину стало плохо. Он впал в беспамятство, а очнувшись; долго лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к слабым толчкам изнуренного сердца. Медленно, словно из небытия, возвращались мысли: скупые; ненавязчивые, спокойные и рассудительные. Мысли о чем? Да все о том же: о жизни и смерти. О жизни, которой прожита всего лишь половина. О смерти, которая встретила его на полпути, вцепилась, костлявая, и не отпускает. Рано встретилась, слишком рано. Он думал, вспоминая, словно листал страницы собственного досье, ища ту главную, что откроет тайну падения, укажет, обо что споткнулся, где и когда потерял равновесие, которого так и не смог восстановить, как ни старался. Не нашел той страницы. Может, ее никогда и не было: увлеченный чужими досье, в собственном пропустил самое важное.

А может, и не было его ошибки? Может, это ошибка его поколения, неумело распорядившегося свободой? Это ведь оно, раз-другой поперхнувшись властью, отказалось от нее в пользу кучки… сомнительных особ, именовавших себя большевиками-ленинцами, и вколотивших в себе самые низменные человеческие инстинкты. С них ведь все началось: братоубийственная война, массовые аресты, пытки, расстрелы, уничтожение ценностей, разрушение личности… Надо ли было уничтожать своих идеологических противников физически? Черт его знает. И надо, и не надо. Надо потому, что мира и согласия в стране никогда бы не было. Каждый гнул бы свою линию, а страдал бы от этих нескончаемых распрей народ, во имя которого все затевалось. Надо потому, что обществу нужно согласие. Не надо потому, что без них страна осталась безграмотной и разъяренной, жила по наитию, будучи неспособной решать простые задачи без колоссальных потерь, среди которых в первом ряду были люди. Те самые люди, которые вместе составляли народ. Честолюбивые вожди не умевшие признавать свои ошибки, списывали эти потери на козни вездесущих врагов, не признававших и не принявших революцию. А нужна ли вообще была революция? Ну, свергли царя — это пожалуйста, заменили его выборными органами — хорошо: как-никак доверили руководить собой тем, кому верили. Создали народное государство — дальше свободный упорный труд, не из-под палки, как раньше, а добровольный, чтоб дело двигалось и достаток был. Подняли бы бедных до уровня богатых, а дальше вместе к светлому будущему. Получилось так, что ввергли страну в разруху, в голод… И труд получился не радостный, а подневольный, за колючей проволокой множества концлагерей. А сколько всего разрушили? Объявили мир хижинам, развалюхам, блошатникам да клоповникам, которые следовало стереть с лица земли и переселиться во дворцы, построить еще множество таких же, а со временем — лучше, вместо того, чтобы создавать коммуналки и бороться с излишествами, за спартанский образ жизни. А может я неправ? Может, правильную жизнь прожил, хоть и короткую. Романтическую жизнь! Может, правильный выбрал путь в сложившейся неясной обстановке? Грабил награбленное, как учил великий Ленин, и уничтожал тех, кто мешал грабить. Потом уничтожал тех, кто не разделял идей товарища Сталина, боролся с инакомыслием, приучая людей к стандартному мышлению, выкорчевывал всякого рода ренегатов, адептов, эмиссаров, а заодно и тех, кто был неугоден лично мне — Малкину. Да, были и такие. Разве может их не быть у облеченного властью над людьми? Не может. А раз так, то борьба с ними должна быть неотъемлемой частью борьбы с антисоветскими элементами.

Неожиданно мысли Малкина метнулись к событиям недавних дней. Они были насыщены допросами, очными ставками, признаниями — обычная жизнь подследственного, но были моменты, доводившие до слез. Да. В Лефортово его научили плакать, нередко из жалости к себе. Очная ставка с Кабаевым. Малкин слушает, кивая в знак согласия. Что было — то было, хорошо уж то, что не было корысти, что шли на нарушение закона во исполнение решений партии, указаний Наркомвнудела, требований местных партийных органов. Незаконно арестовывали, пекли «троечные» дела, как блины, стреляли безоглядно, как в психической атаке. Вздрогнул, когда Кабаев заговорил о созданной Малкиным террористической группе, имевшей целью покуситься на жизнь товарищей Сталина, Ворошилова, Калинина, Жданова…

— Ты что, Ваня, совсем рехнулся? О каком терроре ты говоришь? Мы и террор — это же самоубийство! Ради чего? Ради чьих интересов? Надо же знать меру! — прервал Малкин разглагольствования друга.

— Чистосердечное признание — это и есть мера, на которую недр равняться, — оборвал его следователь. — Слушайте и учитесь у бывшего подчиненного, как нужно вести себя на следствии!

Кабаев смотрел на Малкина глазами, полными слез. Губы его дрожали и руки не находили места. Вид его был жалок.

— Вы изобличены, Малкин, соучастником! Причем уже не первым и, думаю, не последним. Прекратите бесцельную борьбу со следствием, начните, в конце концов, говорить правду. Теперь, после этой очной ставки, у вас другого выхода просто нет. Кабаев вывел вас на чистую воду, что ж вы не спешите воспользоваться его поддержкой?

— Не надо издеваться надо мной, Я ведь понимаю: другого выхода у «соучастника» не было. У меня его нет — вы правильно говорите. Только… что ж вы не меняете методы следствия? Взялись вроде бы наводить порядок, ратуете за законность, а показания выбиваете пытками, как и мы.

— С вами иначе нельзя. У вас опыт. Вы изощренные враги.

—. Причем здесь «изощренные»! Возьмите любое дело — и там все корявой белой строчкой. Или вам обязательно нужны наши признания?

— По террору ни белых, ни серых строчек нет.

— Так вы свои изобретаете? Чтоб потом и вас, как нас… Поймите вы: не было никакого террора! Вы его высасываете из пальца, потому что… — Малкин осекся, выдержал короткую паузу. — Если бы я хотел застрелить Сталина… Если б я поставил такую цель — зачем мне создавать группы? Уж я бы не промахнулся. Но… я не враг и волю Сталина выполнял безупречно.

— Обвиняемый Кабаев! У вас есть дополнения к данным вами показаниям?

— Нет… Нет. Прости меня, Ваня, — голос Кабаева дрогнул. — Прости и прощай. Вероятно, эта встреча последняя…

— Дело сделано, Ваня. Не надо казнить себя. Наломали дров — что ж! Кто-то должен делать и это. Прощай.

Очные ставки с Абакумовым и Шашкиным не были столь драматичны, но тоже запомнились. Оба так искусно лгали, с таким азартом наговаривали на себя и на него — Малкина, — что в конце концов он и сам стал поддакивать, уточнять отдельные эпизоды.

«Что ж мы строили? За что боролись? — спрашивал себя Малкин, подводя итог своим тягостным размышлениям. — Во имя чего угробили столько жизней? Неужели это то, о чем мечтали, что рисовалось нам в розовых красках? Ложь и насилие. Насилие и ложь. И смерть за каждым ходит по пятам. Это социализм? Но разве он совместим с насилием? Разве в него надо загонять силой? Разве он не должен притягивать к себе человечностью? Зачем же столько крови?» — Малкин рассуждал и возмущался как жертва. А было время, когда он думал совсем по-другому. Было время, когда он после очередной рюмки Бахвалился перед друзьями: «У нас это дело поставлено на поток. Представляешь… и-ик… Какой-нибудь вонючий грек ходит по базару, а у нас от его имени в это время… и-ик… составляется протокол допроса. Остается самая малость: этого грека… и-ик… арестовать, заставить подписать протокол и дело на «тройку»… и-ик… готово!»

«Свой» протокол Малкин подписал не читая. Молча подписал и отвернулся.

— Когда… суд?

— Скоро.

Дело Малкина рассматривалось Военным трибуналом войск НКВД Московского округа в закрытом судебном заседании без участия обвинения и защиты.

Вопрос председательствующего:

— Подсудимый Малкин! Вы признаете себя виновным в предъявленном обвинении?

— Да. Признаю.

— По всем пунктам?

— Да. По всем пунктам.

— В организации злодейского покушения на жизнь товарища Сталина тоже?

— Да.

Суд удалился на совещание.

Приговор вместился на одной страничке машинописного текста: «…Малкина Ивана Павловича лишить присвоенного ему звания майор госбезопасности и подвергнуть высшей мере уголовного наказания — расстрелу с конфискацией всего, лично ему принадлежащего, имущества». Последняя фраза этого пункта приговора прозвучала кощунственно, и Малкину до слез стало обидно. «Крохоборы проклятые… барахольщики… Отнимают жизнь — разве этого мало? Нет же, твари, пекутся об имуществе, словно осудили за хищение. И этой мерзости я служил!»

Из зала суда его переместили в камеру смертников. Жутко. Обидно. И страшно хочется жить. Не верилось, что все, что происходит — происходит с ним. Не верилось, что, возможно, через трое суток его не станет. Был Малкин и нет Малкина. Ой, как жутко, и как нелепо…

В ту же ночь его вывели из камеры и грубо затолкали в переполненный фургон. Было темно и тихо, как в могиле. Везли долго, петляя по улицам. Слава богу, хоть догола не раздели и не уложили в штабель. Вот-то была бы потеха! А может это и не душегубка вовсе? Может, за прошлые заслуги не пожалеют все-таки пули! А может, перемещают в Сухановку или в Бутырку? Бывает же так, что не утверждают приговоры… Вряд ли! Сказано ведь недвусмысленно: «подвергнуть высшей мере уголовного наказания — расстрелу»… Машину стало потряхивать, видно, выехали на брусчатку или гравийку. На какие-то секунды Малкин отвлекся от мыслей о смерти и сразу, не вовремя, не к месту, пришло на память одно из заседаний 2-й сессии Верховного Совета СССР. Анекдот, а не заседание: известный писатель-драматург, автор знаменитого «Платона Кречета» Александр Корнейчук вместо вдумчивого анализа принимаемого документа стал петь дифирамбы вампиру, жесточайшему и коварнейшему из людей. Как он тогда сказал? «Быть гражданином страны, которой руководит наше солнце, наше знамя — всенародный вождь, друг и учитель Иосиф Виссарионович Сталин, быть гражданином такой цветущей, могучей страны — великая честь и радость»? Да. Кажется, так… Зачем? Кому это было нужно? Ведь никто, даже сам он, не верил тому, о чем говорил. Но ведь говорил же! С высокой трибуны! А татарин из самой что ни на есть российской глубинки? Как славословил колхозный строй! Как воспевал прелести колхозной жизни! «Раньше татарам, — говорил он, ежась от равнодушных глаз депутатов, — совершенно запрещали есть свинину, а сейчас мы имеем свиную ферму! Мы теперь поняли, что от свинины грех небольшой. Мы не только не выбрасываем теперь свинину, а знаем, что свинина с картошкой — получается кушанье неплохое». Наивные люди! Нелепые люди! Знали бы они, что ждет их в эту или следующую ночь!»