Чтение онлайн

— Приказ никакого отношения ко мне не имеет.

— А к кому он имеет отношение?

— Вероятно, к студенту Донского политехнического института Безрукову Николаю.

Дерзость Безрукова подогревала следствие.

Биросту вызвали в Москву. До отправления поезда оставалось около получаса и он, не заезжая домой, отправился на вокзал, теряясь в догадках, кому он понадобился так срочно.

Лубянка встретила его настороженно. Постовой тщательно изучил предъявленное Биростой служебное удостоверение, заглянул в лежавший на столе список и несколько раз нажал на кнопку вызова.

— Присядьте, — сказал он Биросте вежливо, продолжая держать в руке удостоверение, — за вами придут.

— Что, — спросил Бироста сочувственно, — строго стало?

— Да, — живо откликнулся постовой, — товарищ Берия не любит болтающихся по коридорам.

— Мера нужная, — рассудительно заметил Бироста, подавляя зевок. Занятый собой, он не заметил, откуда явился и стал перед ним лейтенант госбезопасности.

— Бироста Михаил Григорьевич?

— Да.

— Из Краснодара?

— Из Краснодара.

— Идемте со мной.

Лейтенант бойко пошел по гулкому коридору, но, сделав с десяток шагов, резко остановился и повернулся к Биросте.

— Вы забыли мне вернуть удостоверение, — напомнил Бироста, сам только сейчас вспомнивший об этом.

— Оно вам больше не понадобится.

— Как это? — заволновался Бироста. — Я что, уволен?

— Вы арестованы!

— Как это? — повторил он глупый вопрос, потому что все другие слова вылетели из головы.

— Так это, — съязвил лейтенант. — Вот ордер на арест, а это — для вашей же безопасности, — он звякнул наручниками. Прошу!

Бироста машинально протянул руки.

— Я помещу вас пока в одноместный номер, — шутил лейтенант. — Вы же прибыли в командировку… Там тепло, уютно, легко думается и вши не отвлекают, — он легко подхватил чемодан. Биросты и пропустил его вперед.

Оформление вновь прибывшего, длилось долго. По крайней мере, так показалось Биросте. Наконец его отвели в камеру и на несколько дней оставили одного. Он метался по камере, мучаясь неизвестностью, а с губ его не сходила улыбка, сотворенная им в момент ареста.

— Прочитал ваши записи, — крикливо известил его жизнерадостный капитан на первом допросе. — Судя по всему, вы намеревались дожить до пенсии и потом подарить людям роман? Вы какой жанр предпочитаете? Мемуарный? Художественно-публицистический?

— Это обычный дневник человека с плохой памятью.

— Да? А я думал, наброски… Судя по записям, вы довольно лояльно настроены к советской власти и руководству НКВД. Это результат прозрения или маска на случай ареста?

— При чем арест? Я записывал то, что волновало, выражал свое отношение к действительности.

— Вы одинокий человек?

— Почему вы так решили?

— Вам не с кем поделиться мыслями и вы решили доверить их бумаге?

— Может быть.

— Получается так, что вы человек с двойной моралью: в мыслях — советский человек, в практической деятельности — враг?

— Я не давал повода для таких выводов.

— Пока вы размышляли в камере о превратностях судьбы, мы изучили массу материалов, характеризующих вашу деятельность, которые окончательно рассеяли сомнения в том, что вы враг.

— Странная манера сначала арестовывать, а потом рассеивать сомнения.

— Сбил с панталыку ваш дневник. Но оказалось, что налицо чисто иудейская хитрость: иметь в загашнике документальные доказательства преданности советской власти при патологической ненависти к существующей системе.

— Вы меня с кем-то спутали, — возразил Бироста. — Я был и до конца буду предан моей партии и моему народу.

— Какому народу? С которым жили и чью кровь проливали, или тому, к которому принадлежите от рождения? Как бы там ни было, а у следствия имеется достаточно оснований считать вас заговорщиком. Сразу предупреждаю: мне не нравится ваше поведение. Колкости в адрес следствия, запирательство — это к добру не приведет. Не прекратите борьбу — будем изобличать вас всеми доступными средствами.

— Меня никто ни в чем не сможет изобличить, потому что я никогда не был заговорщиком.

— Ну что ж, закончим препирательство. Начнем с малого: вы знали о вражеской работе… ну, скажем… Захарченко. Почему не приняли мер к его разоблачению?

— Потому, что знал об этом понаслышке. Конкретными фактами не располагал.

— Разве не вам Захарченко в присутствии Безрукова предлагал допрашивать арестованных троцкистов таким образом, чтобы они давали организацию РОВСа?

— Мне.

— Как вы поняли это предложение?

— Как намек на необходимость фальсификации дел.

— И как вы его восприняли?

— С возмущением отверг.

— Вот видите! С воз-му-щением! Значит, поняли, что вам предлагают проведение в следствии вражеской линии. Почему не ударили в набат? Почему не доложили рапортом Малкину или Сербинову?

— А доказательства? Безруков и Захарченко пользовались авторитетом у обоих. Они превратили бы меня в лагерную пыль — только и всего. И потом… это был единственный случай в моей следственной практике и произошел он накануне ареста Захарченко. Я решил официально об этом не докладывать, но среди сотрудников возмущался.

— Сплетничал?

— Понимайте, как вам удобно.

— Я понимаю так, что вы не собираетесь разоружаться и объявляете войну следствию. Вы помните, о чем писали в своем дневнике?

«Черт меня попутал с этим дневником, — злобился на себя Бироста, — подложил свинью самому себе… ид-диот!» — Помню, — сказал вслух.

— Там вы тоже возмущались в… носовой платок.

— Я веду речь не о ростовских неурядицах.

— Ах, не о ростовских! Ну да! Вражеская работа в Ростове — это пройденный этап, о нем можно забыть. А в Краснодаре вы рвались в бой, горя единственным желанием наладить агентурно-оперативную работу на доверенном вам участке борьбы с контрреволюцией. Так, кажется, вы писали, сочинитель?

— Почему — сочинитель? Так оно и было.

— Нет, Бироста. Так не было. Вот цитата из вашего дневника: «Я категорически Против извращенных методов следствия, но, наученный горьким опытом, уже не демонстрирую свои убеждения, так как понял: плетью обуха не перешибешь. Расследуя дела против участников правотроцкистских организаций, я, по возможности, стараюсь избегать применения мер физвоздействия к обвиняемым». По возможности! А когда такой возможности не было? Применяли? А когда в вашем присутствии применяли — молчали? А как с делами иной окраски? Против правых старались не применять, а против других? А почему жалели правых? Потому что свои? Вот, Бироста, где собака зарыта! Договоримся так: тратить время на уговоры я не буду. Не хотите каяться, не надо. Мы будем изобличать вас на очных ставках. Не поможет — будем пороть.