Чтение онлайн

— Что вы дергаете его? Дайте поговорить! — Сказано было так, что настроение воспитанников переменилось.

Теперь новичка расспрашивали. Больше других расспрашивал по-взрослому сдержанный Уткин, чье заступничество изменило общее настроение. Перемена настроения почему-то удивила Диму. Особенно удивило то, что всем стало интересно, откуда приехал новичок, почему так поздно прибыл в училище, имел ли родителей, кто они. К его удивлению, мало кого признававший Высотин явно расположился к новичку. Но еще больше удивило то, что сам новичок рассказал о себе. Отец его погиб на войне смертью храбрых, а воспитала его мама, работавшая не то уборщицей, не то няней в каком-то московском госпитале или больнице. Все, что они видели на нем, мама купила ему перед самым отъездом, чтобы не стыдно было появиться в училище. Так он и ехал в поезде, взяв с собой еще старую курточку, что лежала свернутой в белом мешочке в сетке. Приехал же в училище он так поздно потому, что только за день до отъезда (он уже ходил в школу) мама получила ответ на ее ходатайства. Новичок не только не скрывал места работы матери и происхождения одежды, не только не видел в своем положении ничего роняющего его в глазах ребят, но что-то в нем, казалось, говорило: «Я такой, ничуть не хуже других и иным быть не собираюсь».

В самом деле, это никак не роняло новичка.

Пришел старшина.

— Пойдем, — позвал он.

Новичок пошел, держа в руках сетку с мешочком, но скоро вернулся на то же место, где стоял прежде. Диму поразило, как быстро, лишь надев форму, можно превратиться в суворовца. Но нет, в гимнастерке без подворотничка, с нечищеными пуговицами и бляхой, весь какой-то неодернутый, да еще с челкой, тот выглядел странно. Не выручали и новые ботинки. Наверное, он так и простоял бы неизвестно сколько, если бы ребята снова не подошли к нему. Кто-то уже показывал, как подшить подворотничок, сначала показывал, а потом новичок продолжал сам. Кто-то объяснял, как чистить пуговицы, продев их в прорезь специальной дощечки; новичок сначала смотрел, как это делалось, а потом чистил сам. Показывали, как правильно надеть ремень, расправить под ним и одернуть гимнастерку. Новичок терпеливо, весь внимание, выслушивал, говорил: «Я сам».

— Это тебе еще дадут, — сообщали ему об иголке, нитках, дощечке…

Вернулся старшина, позвал:

— Пойдем за кроватью.

Пошли помочь. Принесли матрац, постельные принадлежности. Объяснили, как заправлять постель. Новичок слушал как на уроке, потом заправлял.

— Это твоя тумбочка, — сказал Уткин. — Вместе со мной.

Новичок заглянул в тумбочку. Складывать туда ему было нечего.

Так появился в роте Попенченко. Через час, остриженный, он уже стоял в строю. Одни продолжали объяснять ему, что и как нужно делать, другие обменивались понимающими взглядами. Лишь Хватов смотрел мимо новичка.

Нет, надеть форму, подшить подворотничок, вычистить пуговицы н бляху еще не означало стать как они. Странно было видеть, как внимательно следил новичок, что делали другие, и, старательно копируя каждое движение, то и дело запаздывал.

Не один день привлекал внимание новичок своей неловкостью. Но он уже понимал, что от него требовалось, и не позволял учить себя. Скоро он как все получал замечания, выводился из строя, дежурил по взводу и роте. Вместе со всеми — наконец-то! — получил погоны. Вместе со всеми получил и надел новые гимнастерку и брюки цвета хаки. И никто уже не видел в Попенченко новичка.

Чем больше они ходили строем, бегали на зарядку, поднимались при появлении офицеров и преподавателей, тем заметнее становились суворовцами. Они еще больше стали суворовцами, когда в начале октября, готовясь к параду, вышагивали по центральной аллее парадной коробкой, восемью шеренгами по восемь человек в каждой. Но чтобы окончательно стать суворовцами, следовало еще получить все, что уже имели суворовцы старших рот: черную суконную шинель с вшитыми в плечи погонами (шинель стояла корпусом, жала под мышками, стягивала плечи и спину), мягкого сукна черный парадный мундир со стоячим воротником (мундир тоже был тесен, нужно брать, говорил Хватов, на размер или два больше; как улитка с раковиной слился с новой формой и смотрел как бы изнутри ее Тихвин; воюя с шинелью и мундиром, весь изворачивался Ястребков) и зимнюю черную шапку-ушанку.

Предчувствие не обмануло их. Получив еще и черную суконную гимнастерку, и черные парадные брюки с лампасами, и белые перчатки, они в самом деле ощутили себя полноценными суворовцами. Теперь у них было все. Теперь они могли сфотографироваться и послать фотокарточку домой. Пусть дома увидят, какими они стали.

Наконец-то! Они ничего не имели против старшины Иваненко, но разве мог тот знать то, что знали только офицеры, и на равных держаться с Чутким и Пупком? Нет, без своего офицера настоящего взвода не получалось!

Когда в сопровождении командира роты в класс вошел длинный, худой, большеротый Голубев, взгляды воспитанников устремились к нему.

— Всего только младший лейтенант, — разочарованно отметили они.

А скуластое лицо младшего лейтенанта вдруг по-мальчишески растянулось в улыбке, распластались крылья крупного носа, запавшие глаза доверчиво осветились. Он тут же перестал улыбаться, покраснел всем лицом, шеей, ушами и кожей под зачесанными назад русыми волосами.

— И краснеет, — снова разочарованно отметили воспитанники.

— Прошу любить и жаловать, — сказал командир роты и знакомой развалкой пошел из класса.

Какое-то время воспитанники смотрели на младшего лейтенанта, а младший лейтенант смотрел на них.

— Занимайтесь, — сказал он и сел за стол.

Не выдерживая вопрошающих взглядов, он тут же поднялся, заложил руки за спину и, сутулясь в шее, подошел к окну. Сапоги у него были почти до колен. Гимнастерка, галифе, ремень с портупеей — все было по росту и на месте, но без особой подтянутости, как обычная одежда. Подшит был и подворотничок, но тоже как к обычной одежде. Он простоял так недолго и вернулся к столу.

Раздался звонок, но воспитанники оставались на местах.

— Что, перерыв? — спросил младший лейтенант и поднялся.

Стали подниматься и воспитанники. Чтобы не стеснять их, Голубев отошел к углу у двери. Но воспитанники не покидали класса, а стали, поглядывая на него, приближаться. Вертел продолговатой головой Высотин, его коричневые глаза уважительно поблескивали, он подходил к командиру все ближе и, уверенный в том, что ответ Голубева будет интересен всем, спросил первый:

— Скажите, пожалуйста, что вы окончили?

Ответ обрадовал Высотина. Вот видите, сказал его взгляд, к нам не могли прислать случайного человека. Никто из них не знал, что такое военно-политическое училище, которое окончил Голубев, но название прозвучало как нечто важное и значительное, и вслед за Высотиным воспитанники со значением посмотрели друг на друга. Теперь им хотелось знать о командире еще больше.

— Скажите, пожалуйста, — снова за всех спросил Высотин, — а вас из училища прямо к нам направили?

— Скажите, пожалуйста, а сколько вам лет?

— А когда вам присвоят звание лейтенанта?

— Скажите, пожалуйста, вы к нам на все время?

Так они спрашивали. После каждого ответа все переглядывались и какое-то время молчали, как бы давая всем возможность по достоинству оценить услышанное. Заметно доволен командиром оказался Уткин. И не просто доволен: он не хотел, чтобы Голубев подумал о них плохо, и осуждающе-твердо смотрел на тех, кто задавал, казалось ему, смущавшие командира вопросы о звании, семье и детях.

Через час свой офицер впервые сопровождал взвод в казарму и столовую. Каждый раз он ждал, когда воспитанники сами станут в строй, подтянутся и можно будет вести их.