Чтение онлайн

— Вы что! — подскочил тренер. — Уходите с тренировки немедленно!

Покидая зал, Дима видел, как Роман трогал подбородок, заглядывал в глаза и что-то говорил державшему стойку Винокурову.

Все было скверно.

Как никогда Дима ясно сознавал, что состояние, в котором он пребывал, не было случайным. Что-то тревожило его и раньше. Тревога возникала внезапно, когда, казалось, ему становилось особенно хорошо.

На втором году его жизни в училище вдруг началась война в Корее. Воспитанники насторожились. Потом стали ликовать. Войска Северной Кореи перешли в наступление. Капитан Царьков вывесил в вестибюле большую карту Кореи и каждый день переставлял маленькие красные флажки все дальше на юг. Передвижение флажков радовало. Наши, как стали называть северных корейцев, побеждали. Конечно, без помощи Советского Союза сделать это они не смогли бы.

Победы возбуждали. С нетерпением ждали известий, когда освободят Пусан и другие последние очаги сопротивления южных войск. Известия узнавали из газет, что читал Голубев или где-то доставал Высотин. Не дожидаясь их, Дима спускался в вестибюль смотреть на карту. Наши продвигались все дальше. Карту всегда кто-то рассматривал. Как хотелось Диме, чтобы со стороны Кореи нам никто не угрожал. Если бы Южная Корея стала освобожденной, американцы и их союзники не смогли неожиданно добраться до нас с той стороны. Пока бы они добирались, можно было приготовиться и проучить их как следует. Как было бы хорошо, если бы Советский Союз окружали дружественные государства, такие, как Китай, европейские страны народной демократии, если бы Греция, Турция, Иран и Афганистан тоже стали нашими друзьями.

Но что это? Американцы высадили десант. Куда смотрели, куда смотрят наши, настоящие наши, Советский Союз? Почему мы не пошлем туда войска, чтобы разбить американцев? Почему американцы могли вмешаться, а наши не смели? Ведь так враги доберутся до наших границ! Осталось совсем немного, чтобы выйти к ним.

— У них сверхзвуковые реактивные самолеты «летающие крепости», — объяснял Высотин. — У нас таких нет.

А почему так много у нас врагов в ООН? Почему там все время выступают против нас? Что мы сделали им?

Китай послал своих добровольцев. Наконец-то!

— Они могут послать миллионов десять, — говорил Высотин.

А почему ничего не предпринимают наши? Из-за сверхзвуковых реактивных самолетов? Из-за того, чтобы не возникла мировая война? Из-за того, что американцы тоже сильные? Почему всеми вооруженными силами СССР командуют не Жуков, не Рокоссовский? Разве кто-нибудь другой мог сравниться с ними?

Северная Корея лежала в развалинах. Китайцам тоже не все удавалось. Капитан Царьков снял карту, висевшую в вестибюле. От нее стали отворачиваться еще раньше. О войне как бы перестали думать. При известиях о ней никто не переглядывался.

Дима был разочарован. Все в мире обстояло не так, как представлялось ему прежде. Враги угрожали серьезно. От них нельзя так просто отмахнуться. Но что мог сделать он, тринадцатилетний суворовец, если не на все оказалась способна и его огромная страна? Оттого, что он понял это, он чувствовал, что угрожали и лично ему, что его жизнь стала уязвимой, потому что она была у него одна.

…Бывало, что он забывался на месяц-другой, но вдруг словно бы просыпался и обнаруживал: за границами его страны не стало спокойнее. Там усиленно готовились к войне. Повсюду в мире американцы создавали военные базы. Вся Западная Европа поддерживала их. Коммунистов, прогрессивных людей притесняли. Что-то, казалось, должно произойти.

Но не все выходило так плохо. Англичан выгнали из Ирана. Французов теснили во Вьетнаме. Не могли победить в Корее и американцы.

Потом жизнь в училище отвлекала Диму. Он снова забывался. Пробудившись однажды, он неожиданно для себя удивился: с а м о е х у д ш е е е щ е н е н а с т у п и л о. Американцы по-прежнему угрожали, сколачивали военные блоки, окружали его страну, но пока не нападали. Не нападали только на Советский Союз, в остальном же мире везде лезли.

С этого времени, пробуждаясь от училищной жизни, Дима всякий раз погружался в атмосферу напряженности. В с ю д у п о г р о м ы х и в а л о. Е щ е н е м н о г о, и т е м н ы е з а в а л ы т у ч п р о р е ж е т м о л н и я, з а т е м п р я м о н а д г о л о в о й г р о х н е т о г л у ш и т е л ь н ы м т р е с к о м. Т а к б ы л о в с е г д а. Н о с е й ч а с в с е о к а з ы в а л о с ь и н а ч е. Г р о з а н а д в и г а л а с ь н е п р и в ы ч н о м е д л е н н о и н е м о г л а р а з р я д и т ь с я.

Он снова забывался.

«Неужели им интересно?» — думал он о ребятах, обступивших худого и темного, пожилого и морщинистого человека в заношенных пиджаке и брюках, узко вправленных в твердые голенища старых кирзовых сапог.

В воздухе накапливался зной. Солнце жарко пекло голову. От пыльных грядок, от запыленных растений, от ребят в майках и трусах, в серых от пыли ботинках тянулись тени.

«Еще расспрашивают! — удивило его. — Зачем?»

Разве непонятно было, как у них тут все растет? Разве непонятно, что впервые в стране здесь выращивали джут, произраставший раньше только в Индии?

И тогда он спросил:

— А что такое «цеть»?

Похожий на комковатую землю, что была вокруг, худой и темный человек прервал свой рассказ о достижениях опытной селекционной станции.

— Это не какой-нибудь термин. Это слово-паразит. Так я говорю «так сказать». Извините, если это помешало вам слушать, — сказал он.

— Ты что! — возмутился Уткин.

— Он это нарочно, — сказал Высотин. — Он все понимает.

— Вы извините нас, — сказал расстроившийся Гривнев.

Встрепенулся и заискал глазами Млотковский. Чего-то не понимая, встревоженно оглядывался Ястребков. Откуда-то со стороны безразлично смотрел Хватов. Осуждающие, недоумевающие, бесстрастные взгляды обратились к Покорину.

— Я что-то не так объясняю? — спросил человек, выжидательно оглядывая обеспокоенных суворовцев.

— Нам очень интересно, — заверял Уткин. — Мы все понимаем.

— Если ему неинтересно, пусть не слушает, — сказал Гривнев.

— Он всегда такой, — сказал Высотин.

— Нам очень интересно, — повторил Уткин. — Продолжайте, пожалуйста.

Человек смотрел на них без каких-либо признаков недовольства, внимательно и уважительно, как на взрослых:

— Я постараюсь больше не употреблять этого слова.

Конечно, лучше было бы ему не соваться. Он сказал так потому, что надоело ходить с просвеченной головой по знойному комковатому полю за неутомимым человеком, что непонятно было, зачем им было знать, что делалось на этой станции. Конечно, напрасно он обидел человека, с таким увлечением рассказывавшего о своей работе. Но перед ребятами он не чувствовал себя виноватым. Скорее, он был даже недоволен ими, их таким, казалось ему, демонстративным возмущением, их стараниями показать, какими любознательными, примерными и всячески достойными людьми были суворовцы, их неумеренным осуждением его неуместной выходки.

Теперь он слушал внимательно. И старался понять. Не то старался понять, что именно рассказывал человек, а будто самого человека. Отсутствие у него каких-либо претензий и его терпимость удивляли. Теперь зной уже не мучил Диму Покорина, он готов был ходить за человеком сколько угодно. Было жалко, что не все, чего хотели люди на опытной станции, получалось, что нужны были еще многие годы труда и размышлений, чтобы вышло то, на что они рассчитывали. Человек не скрывал этих трудностей. Позже Покорин не однажды встречал таких людей, особенно в небольших городах и в деревне, и ему всегда было немного жалко их — такими терпимыми и терпеливыми, такими, казалось ему, незаметными и незамеченными они были. Понадобились годы, чтобы понять их и возмутиться другими.