Чтение онлайн

— Нет, Павел Николаевич, я сказал именно то, что хотел сказать. Стране нужна военная диктатура, хотя бы до конца боевых действий, — жёстко отрезал Верховный. — И только потом можно будет созвать Учредительное собрание. Сейчас, когда столько земли оккупировано врагом, это будет просто смешно. К тому же, вы лишите тех несчастных, кто оказался под пятой германской оккупации, своего законного права решать судьбу страны вместе с остальным народом.

— Опасно давать слишком много власти одному человеку, — произнёс Алексеев. — Тем более, сейчас. Это контрреволюция.

— Я не собираюсь реставрировать монархию, Михаил Васильевич, война окончится, причём довольно скоро, и диктатура будет уже не нужна, — сказал Корнилов. — Да простит меня генерал Каледин, но я — убеждённый республиканец. На том стоял и стоять буду.

— Вы правда считаете, что война может кончиться в ближайшем времени? — хмыкнул Милюков. — Конца и края не видно.

— Убеждён всецело, — ответил Корнилов. — Центральные державы очень скоро надорвутся и не смогут больше воевать. К тому же, первые дивизии САСШ осенью прибудут на Западный фронт. Если рухнет наш фронт, то Германия продержится ещё максимум год. Если выстоит — даю максимум полгода.

— Не все так уверены, — осторожно возразил Милюков.

— Революция может вспыхнуть не только у нас, — пожал плечами Верховный. — Германия проиграет, иного исхода я не вижу. А для нас важно, чтобы Россия тоже не оказалась в стане проигравших.

— Это как? Мы же воюем против Германии! — воскликнул Караулов.

— Если наша революция перерастёт в гражданскую войну и государство развалится, это будет хуже, чем военное поражение, господа, — объяснил Корнилов. — Поэтому я прошу вас поддержать меня. Словом и делом. Вы меня поддержите?

— Поддержим, — уверенно сказал Каледин.

— Разумеется, Лавр Георгиевич, — кивнул Милюков.

— Поддержим, — присоединились все остальные.

Верховный удовлетворённо кивнул.

Глава 27

Москва

Тайная вечеря эта продлилась ещё около двух часов, после чего заговорщики начали расходиться, а к Верховному присоединились Голицын и Завойко. Выступление Верховного назначено было на утро, и Корнилов мог бы выступить экспромтом, в привычном амплуа ястреба обрушиваясь с жёсткой критикой на правительство и нынешнюю ситуацию, но подготовиться стоило. Мероприятие слишком важное, чтобы относиться к нему безалаберно.

Корнилов диктовал, Завойко облекал его мысли в литературную форму, Голицын записывал. Речь выходила длинной, посвящённой не только положению на фронте и в тылу, но и политическим моментам, которые требовали скорейшего решения. Во многом приходилось повторять тот доклад Временному правительству, едва ли не выдирая оттуда прямые цитаты. У генерала мелькнула шальная мысль озвучить пятнадцать пунктов программы НРПР, но он тут же отбросил её. Это бы только повредило делу, но некоторые тезисы оттуда всё же перекочевали в будущую речь, разумеется, в дополненном и изменённом виде, чтобы потом никто не мог сопоставить и установить авторство программы.

Закончили с речью они только глубокой ночью, и Корнилов дважды перечитал её содержимое, прежде, чем дать добро. Керенский пытался поставить условие о том, чтобы Корнилов говорил исключительно о военных вопросах и не касался политики, и для вида генерал согласился, но политическая часть речи всё равно получилась довольно обширной, и Корнилов не желал упускать такую возможность.

Само Государственное совещание проходило в Большом театре, и утром Верховный в сопровождении адъютантов и охраны отправился на автомобиле к Театральной площади. Генерала снова встречала толпа с цветами и бурными овациями, и ему приходилось махать фуражкой в знак приветствия, хотя на самом деле он хотел поскорее пробраться в свою ложу и занять место. Туркменам пришлось взять его в коробочку и прикрывать собственными телами до самого входа в театр.

Здесь ещё не принято было покушаться на убийство в таких скоплениях народа, но бережёного Бог бережёт, как говорится, и Хан свою службу нёс добросовестно. Ещё свежи были в памяти убийство Столыпина в киевском театре и убийство эсерами великого князя Сергея Александровича.

Появление Верховного в ложе снова встретили аплодисментами и овациями, молчала только левая часть зала, занятая представителями совдепа. Солдаты продолжали сидеть в нарочито небрежных позах, в фуражках, с папиросами в зубах, явно проявляя неуважение не просто к боевому генералу, но и к своему Главнокомандующему.

— Встать, хамы! Позор! — донеслось с правой стороны зала.

— Холопы! — выкрикнул кто-то из солдат.

— Да здравствует народный герой! Да здравствует патриот генерал Корнилов! — кричали справа и с балкона.

Шум нарастал. Керенский, сидящий в президиуме, трезвонил в колокольчик, пытаясь успокоить публику, но тщетно. Позади Керенского стояли два адъютанта, моряк в белоснежном кителе и армейский офицер, и Корнилов, глядя на эту комедию, тихо усмехнулся.

— Передайте Керенскому, что парные часовые по уставу возможны только у гроба, — наклонившись к полковнику Голицыну, вполголоса произнёс Верховный.

Голицын кивнул, посмеялся, черкнул какую-то записку и через адъютанта передал в президиум. Там тоже началась суматоха, Керенский развернул записку, быстро прочитал, покрываясь пятнами, и тут же отослал обоих прочь. Эта сцена привлекла внимание зала, и тишину кое-как удалось восстановить.

Распорядитель, министр почты и телеграфа Никитин, объявил, что открывать совещание будет министр-председатель Керенский, и на этот раз левая часть зала разразилась вялыми аплодисментами. Правая демонстративно молчала.

Керенский, театрально раскланиваясь, вышел к трибуне с пафосным и гордым видом, наверняка страшно довольный тем, что ему приходится выступать на сцене Большого театра.

Все ждали, что первым будет выступать Верховный Главнокомандующий, но вместо этого Керенский снова начал пространно вещать с трибуны о судьбе России. Публика откровенно скучала. От высокопарных речей Керенского многие успели устать ещё вчера. Он умудрился приехать на сутки раньше Корнилова, и только и занимался тем, что работал над своим имиджем оратора, зарабатывая скорее репутацию болтуна. Многие делегаты из Москвы и других губерний видели «героя русской революции» впервые, и впечатление он производил скорее негативное, но политическим трупом ещё не был, несмотря на все старания его противников. Многие продолжали верить в то, что Керенский способен управлять страной и разруливать конфликты в расколотом обществе, но стране нужен был арбитр, суровый и беспристрастный, а не политическая проститутка, пытающаяся угодить и нашим, и вашим.

Собравшимся повезло, что на этот раз Керенский не планировал долгую речь и ограничился парой десятков минут вступления. Вслед за ним к трибуне вышел профессор МГУ Алексинский, после него друг за другом выступили кадеты Набоков и Родичев. Только после них предстояло выступить и Корнилову.

Появление Верховного на сцене вновь вызвало бурные продолжительные овации, делегаты поднялись со своих мест, все, кроме левой половины зала. Ситуация вновь повторилась. Для одних Корнилов был спасителем нации, для других — палачом и сатрапом, и обе стороны вновь схлестнулись в словесной перепалке, доходящей едва ли не до прямых оскорблений.