Чтение онлайн

— Разве это моя вина? — пожав плечами, спросил Дюма. — Неужели вы не знаете, что сегодня даже девочек учат читать?

Более откровенный, чем отец, Александр Дюма-сын ответил профессору Эдинбургского университета, попросившему рассказать о его жизни:

— Автобиографии лишены интереса, ибо ни один человек не осмелится написать о самых значительных событиях в своей жизни.

Когда я прочёл эту фразу, мне показалось, будто отец и сын имели в виду какое-то одно «значительное событие». Плутарх где-то пишет, что у каждого человека в прошлом есть нечто такое, разоблачению чего он предпочёл бы смерть. Ту же мысль выразил и Вольтер: «В любой исповеди таится преступление, которое никогда не раскрывает себя».

В таком случае не была ли у отца и сына одна и та же тайна, которую каждый человек уносит с собой в могилу? Разве можно надеяться раскрыть эту тайну, если прошло так много времени? И тем не менее мне кажется, я её раскрыл. Раскрыл, кстати, совершенно случайно. Я изучал великий шедевр Пьера Ларусса [8] «Универсальный словарь XIX века», но не для того, чтобы прочесть там статьи об обоих Дюма — они короткие и не содержат ничего нового, — а для того, чтобы пополнить моё представление о Париже той эпохи. В «Ларуссе» я наткнулся на то, что, по моему мнению, и содержит разгадку сей тайны.

В середине девятнадцатого века Париж уже начал превращаться из города средневекового в город современный. Барон Оссман [9] ещё не проложил тех просторных проспектов, что должны были помешать парижанам воздвигать баррикады, и охваченные кольцом старых бульваров старинные, по-прежнему очень извилистые улицы часто заканчивались тёмными тупиками. Однако изменения произошли: город больше не освещался свечами, заключёнными в те фонари, которые устанавливались на углу и посередине каждой улицы; во время Великой революции на этих фонарях вешали аристократов под грозный крик: «Бей их!» Тринадцать тысяч девятьсот десять газовых фонарей в фарфоровых шарах, в каждом из которых было проделано тридцать маленьких отверстий, круглый год горели до зари, тогда как старорежимные фонари зажигались лишь с ноября по февраль и к полуночи сами собой гасли.

Париж становился «городом-светочем», но одновременно в нём прокладывали подземные трубы канализации: ими страшно возмущался в «Отверженных» Виктор Гюго [10] , поскольку они лишали окрестные поля ценного удобрения.

К тому же появились железные дороги, которые начали разбегаться из Парижа во все стороны; о них Дюма писал: «Вы приезжаете куда надо, прибываете в место назначения. Но разве вы путешествовали? Нет. Ваше тело просто транспортировали так, словно доставили в нужное место труп». И он продолжал предпочитать дилижансы, коих становилось всё меньше. Ему нравилось осматривать деревни, через которые он проезжал, запечатлевать в памяти каждый старый дом, каждый ручеёк, каждый луг; когда дорога поднималась вверх и лошади двигались шагом, он вылезал из дилижанса и шёл следом с ружьём в руке; если поблизости не оказывалось сторожа охотничьих угодий, он подстреливал зайца или куропатку, угощая дичью попутчиков в трактире, где пассажиры дилижанса останавливались на обед. С ещё большим удовольствием Дюма расспрашивал форейторов о жителях и событиях, случившихся в тех местах, где меняли лошадей. Потом, расположившись у камина хорошей гостиницы, Дюма выведывал у жены хозяина один из тех ценных кулинарных рецептов, которые в конце жизни он обнародует в своём «Большом кулинарном словаре».

Путешествуя таким образом, обычно заводишь новые знакомства и переживаешь разные приключения; Дюма рассказывал о своих путешествиях в книгах, что и спустя много лет туристы использовали в качестве «бедекеров» [11] , находя их намного увлекательнее, а зачастую и достовернее, чем знаменитые немецкие путеводители.

Ибо Дюма, вернувший жизнь старой Франции плаща и шпаги, в отдельных отношениях тоже являл собой последнего представителя уходящего мира.

В ту эпоху старинные особняки постепенно преобразовывались в доходные жилые дома; позднее спекулянты недвижимостью понастроили в новых предместьях дома качеством похуже. В бывших особняках на втором, самом роскошном, этаже обычно жили домовладельцы: какая-нибудь аристократическая семья или богатый банкир. Третий этаж занимали процветающие негоцианты или чиновники; на четвёртом этаже — здесь потолки в комнатах были ниже, чем на двух «благородных» этажах — проживали буржуа рангом поскромнее, модные актрисы или отставные офицеры. Ещё выше теснились мелкие лавочники, художники, учителя, содержанки. Наконец, в мансардах под самой крышей ютились работницы, украшавшие свои подоконники горшочками с геранью или настурцией. Поскольку в те времена разные классы общества соприкасались друг с другом, это позволило молодым литераторам создать «богему» и воспеть её.

Именно благодаря сему тесному соседству Дюма через несколько дней после приезда в Париж и свёл знакомство с молодой портнихой Катрин Лабе [12] , от которой у него родился сын [13] , будущий автор «Дамы с камелиями».

Обо всём этом, а также и о многом другом поведал мне большой словарь Ларусса; поэтому совсем неудивительно, что в томе на букву «D» этого чудесного труда я нашёл в статье «дуэль» ключ к тайне Дюма.

Пьер Ларусс был характерным порождением Франции девятнадцатого века: независимый, смелый, трудолюбивый, прилежный, он решил узнать всё, что можно узнать. Подобные амбиции были возможны лишь в тот век, когда люди ещё верили в основополагающую ценность мужества и рвения в труде, в превосходство разума и таланта, в сияние зари, которая, казалось, возвещала, что жизнь всемирного сообщества будут определять просвещение и наука. Кто в наши дни стал бы мечтать о том, чтобы, подобно Бартольди [14] , воздвигнуть на пороге Нового Света гигантскую бронзовую женщину с факелом в воздетой руке? Кто, подобно Бальзаку, заявил бы: «Я превзойду величием Наполеона, который потерпел неудачу, пытаясь завоевать мир шпагой; я завоюю мир своим пером!»

Казалось, Бог никогда не был столь расточительно щедр на таланты. Парижский художественный салон, коему стало тесно в старой квадратной гостиной Лувра, пришлось перевести во дворец Тюильри, ибо количество отобранных картин достигло почти двух тысяч.

Среди представленных на одном из этих салонов произведений и оказалась «Дуэль после маскарада» Жерома [15] . В эпоху, когда другие художники пытались произвести впечатление размером своих холстов или грандиозностью выбранных тем, изображая толпы разбегающихся во все стороны лошадей, верблюдов, слонов и людей, Жером в своей маленькой картине ставил иную задачу: он решил запечатлеть в уме зрителя одну-единственную мысль, которая будет неотступно преследовать его.

Ларусс посетил эту выставку в обществе великого философа-анархиста Жозефа Прудона [16] , биржевого маклера Жюля Верна и своей любовницы Луизы Мишель.

Пьер Ларусс приехал в Париж таким бедным, что целых восемь лет был вынужден питаться один раз в день; «обед» его составляло одно блюдо — луковый суп, который он сам варил в два часа ночи у себя в комнатке, чтобы запаха не чувствовали другие жильцы дома, такого убогого, что в нём даже запрещалось готовить.

Прудон, сын кузнеца, был человеком, произнёсшим те слова, которые его современники считали самыми опасными для общества: «Собственность — это кража».

Жюль Верн тогда был здоровым рыжеволосым парнем, презиравшим свою профессию и желавшим найти другую; он был знаком с Дюма и поведал ему о желании описать в своих романах все страны, все континенты, весь земной шар и даже звёзды, точно так же, как Дюма решил рассказать в своих произведениях всю историю Франции. И Дюма поощрял Жюля Верна в этом стремлении.

Луиза Мишель [17] даже не подозревала, что через много лет Парижская Коммуна сделает её знаменитой, хотя её и сошлют в Новую Каледонию.

Эти четверо друзей Дюма обходили залы выставки, когда увидели толпу, теснившуюся перед одной из картин, и в центре её Александра Дюма собственной персоной. Небольшой холст, вызвавший интерес множества зрителей, назывался «Дуэль после маскарада» и принадлежал кисти Жерома.

— Но я не понимаю, господин Дюма, почему вы не считаете эту картину трагической? — допытывалась какая-то дама. — Посмотрите сами! Ведь на ней два человека, ещё не снявшие маскарадных костюмов, сошлись в смертельном поединке.

— На мой взгляд, в этой картине нет красоты, — заметил другой зритель.

— А по-моему, она прекрасна, — возразил Дюма.

— Однако вы не признаете, что идея её трагична!

— Я не отрицаю трагичности её идеи, — спорил Дюма. — Дуэль всегда трагична. Какова бы ни была её причина, каков бы ни был её результат, схватка двух человеческих созданий, стремящихся убить друг друга, — событие в высшей степени трагическое. Однако вместе с тем это совершенно во французском духе переносить словесную перепалку на поле, где в ход идёт сталь и ставится цель поразить жизненные органы человеческого тела. В этом сама суть трагедии, драмы жизни, как её понимает каждый француз, человек чести и мужества, ибо он заявляет: «Господа, я — не никчёмный болтун; я считаю жизнь делом серьёзным и значительным, и своей жизнью буду отвечать за всё, что говорю и делаю». Именно это возвысило Францию над другими народами, у которых каждый индивид не подвергается постоянному испытанию.