Чтение онлайн

Госпожа Лабуре напустила на лицо улыбку, свидетельствующую о том, что она так легко не даст себя одурачить.

— Вы хотите сказать, что в Нормандии бывают чёрные маркизы? Мне о них ни разу слышать не доводилось.

— Мой отец белый, мадам, а не чёрный; сейчас его волосы даже совсем побелели. Черной была моя мать. Она работала на плантации сахарного тростника, которой на Сан-Доминго владел мой отец. Постарев, он продал плантацию и вернулся во Францию, привезя меня с собой.

— Значит, вы будущий маркиз Дави де ля Пайетри? — спросила хозяйка гостиницы, по-прежнему проявляя недоверие.

— Да. И владелец Бьельвиля в Нормандии. Только...

— Что?

— Только я должен объяснить вам, что я поссорился с отцом. Поэтому и завербовался в драгуны королевы.

— Ах, сударь, поверьте, не до такой же степени я глупа! — строго заметила госпожа Лабуре. — Будь вашим отцом маркиз, вы стали бы офицером и квартировали бы в одном из окрестных замков. Вы не были бы простым солдатом и не сидели бы здесь в гостинице «Щит».

— Я уже сказал вам, что мы с отцом в ссоре. Он хотел жениться на белой женщине, тогда как я — признаться, глупо, — надеялся, что в один прекрасный день он обвенчается с моей матушкой. Вот почему я расстался с ним и взял фамилию матери — Дюма. Она звалась Мария-Сессета Дюма, но, увы, уже умерла. Я пошёл служить в драгуны как простой солдат Дюма.

— Короче говоря, у вас нет никакого права носить имя вашего отца, — сделала вывод госпожа Лабуре. — Ведь, полагаю, его официально ничего не связывало с вашей матерью-негритянкой?

— Не спешите, — слегка покраснев, попросил драгун. — Я не бастард, мой отец признал меня.

— Да неужели?

— Да, уверяю вас. Моё свидетельство о рождении заверено у нотариуса.

— Примите мои поздравления! Но меня это не касается. Меня касается, сударь, лишь то, чего вы желали бы добиться. Понимаете, что я хочу сказать?

— Прекрасно понимаю. Но что бы вы ответили, если бы я сказал вам: да, я прошу, чтобы это стало и вашим делом?

— Я ответила бы вам: возвращайтесь с дипломом офицера — и Мари-Луиза ваша.

— Диплом офицера для солдата получить не так легко, особенно в мирное время, когда офицеры живут долго.

— Это дело ваше, — пожала плечами хозяйка гостиницы. — В конце концов, у вас есть связи; по крайней мере, вы так утверждаете.

Тут в зал вошёл драгун и передал Тома-Александру с полдюжины золотых монет.

— Бери, это твоя доля, — сказал он.

— Мадам, возьмите эти деньги, — неожиданно предложил Тома-Александр. — Если я не вернусь с дипломом офицера или погибну на войне, вы присовокупите их к приданому вашей дочери.

— Я выдам вам расписку, — сказала госпожа Лабуре, умевшая не теряться в любых обстоятельствах, сколь бы странными они ни казались другим людям.

— Вы заметили, что я не стал драться с Блезом. Я мог бы изувечить его в настоящем поединке. Однако ваша дочь всё-таки когда-нибудь может выйти за него замуж, — сказал Тома-Александр.

— Вы очень предупредительны, — ответила госпожа Лабуре.

Через несколько часов, незадолго до рассвета, драгуны, одетые в Парадные мундиры, уже были в сёдлах. Их сапоги были надраены до блеска, патронташи, перевязанные на груди крест-накрест, тщательно начищены мелом. Оружие сверкало, на касках развевались традиционные плюмажи.

Из своей комнатки под самой крышей гостиницы Мари-Луиза видела площадь, где перед бывшим дворцом Франциска I [22] выстроились драгуны. Она пыталась разглядеть среди них самого высокого, но ей мешали слёзы, туманившие глаза. Мари слышала, как протрубила труба; по мостовой зацокали копыта лошадей, и вскоре Виллер-Котре снова погрузился в привычную спячку.

Мари-Луиза плакала. Разве может простой солдат стать офицером? Она считала, что больше никогда не получит вестей от своего загорелого обожателя.

Однако в дело вмешалась История с большой буквы. Поединки во дворе гостиницы «Щит» происходили в июне 1789 года. В следующем месяце голод вызвал волнения среди бедноты Парижа, и военным поручили их подавить. Разъярённый тем, что он получает пули вместо хлеба, народ бросился на штурм Бастилии, ненавидимый им символ полицейского произвола, и взял крепость голыми руками.

Началась Французская революция и вместе с ней период войн, который должен был дать не одному рядовому служивому возможность выбиться в офицеры, а отдельным офицерам так повезёт, что они взойдут на трон.

В августе того же года король и королева, за честь которых драгуны совсем недавно яростно сражались на дуэлях, рискуя при этом погибнуть, были посажены в тюрьму, а впоследствии казнены. И ни один драгун не попытался спасти их.

Австрия, Пруссия, Англия, Испания и Голландия тем временем образовали коалицию, преследовавшую цель образумить французов. Но это согласованное наступление всей Европы привело к тому, что раздоры, разделявшие почти каждую семью, прекратились, и Франция снова превратилась в мощную нацию воинов.

Драгун Дюма отличился почти во всех битвах. Он сражался с такой яростью, что пленные австрийцы прозвали его «чёрным дьяволом». Формирующиеся полки оспаривали друг у друга честь числить его в своих рядах. В одном из них его назначили младшим лейтенантом, в другом произвели в лейтенанты; благодаря своим новым подвигам он был последовательно произведён сперва в майоры, потом в полковники.

Бывший солдат драгунского полка королевы был ещё в звании подполковника, когда добился отпуска и поспешил в Виллер-Котре, где жители встретили его как героя. Слава Дюма дошла и до его белой мачехи; она прибыла из Нормандии в Виллер-Котре, чтобы присутствовать на бракосочетании полковника Александра Дюма с Мари-Луизой Лабуре, и оставила в книге записей красивый росчерк «Маркиза де ля Пайетри», окончательно убедивший госпожу Лабуре в том, что она устроила дочери прекрасный брак.

После нескольких визитов в окрестные замки, где теперь радушно принимали бывшего драгуна, после нескольких весёлых вечеров в гостинице, чьё название «Щит» господин Лабуре предусмотрительно сменил на «Шпагу», новобрачному пришлось снова уехать.

Он стал генералом, но отныне показывал свою храбрость не только на поле брани; его отвага была столь велика, что он публично не одобрял патриотизма, проявлявшегося в поспешных судах и массовых казнях так называемых врагов нового режима. В городе, куда его назначили, генерал жил в гостинице, расположенной на площади, посреди которой возвышалась гильотина; он подчёркнуто держал окна закрытыми, когда палач занимался своим делом.

— Вы подаёте дурной пример, — угрожающим тоном сказал ему один из судей. — Люди будут вынуждены предполагать, что ваша симпатия на стороне предателей.

— И будут правы, — ответил генерал Дюма. — Я могу понять дуэль, я понимаю войну; но не требуйте от меня, чтобы я питал иные чувства, кроме презрения, к казни, когда человека со связанными руками подводят к машине, против которой он абсолютно бессилен.

Так генерал Дюма приобрёл и другое прозвище; Человеколюбец. Он так плохо скрывал свои истинные чувства, что однажды приказал разломать переносную гильотину, дабы было чем топить камин. Его немедленно вызвали в Париж, где он предстал перед Конвентом. Генерал произнёс одну-единственную фразу: «Погода стояла холодная», чем дело и ограничилось, ибо правительство начало ценить тот способ, каким он сумел положить конец восстанию, прежде чем оно приняло опасный размах.