Чтение онлайн

По этой же причине, когда тридцать тысяч восставших, которые устали от крови, нищеты, революционной риторики, не дававшей им хлеба, пригрозили атаковать Тюильри, первым, о ком вспомнил Конвент, был назван Человеколюбец. Баррас [23] отправил гонца в Виллер-Котре на Суассонскую улицу, где в замке Фосс проживал теперь генерал, ведя достойный его служебного положения образ жизни.

Генерал находился на охоте, и Мари-Луиза, которая после замужества убедилась, что её мужа слишком часто призывают под знамёна, послала гонца в другую сторону. Генерала гонец отыскал лишь в конце дня. Тот сразу приказал заложить кабриолет, чтобы немедля ехать в Париж.

— Как получилось, что меня не нашёл гонец? — спросил он Мари-Луизу. — Ведь ты знала, что я охочусь.

Расплакавшись, она призналась, что подстроила это нарочно.

— Неужели ты не навоевался? Разве мы не можем хоть немного побыть вместе? Твоя дочь почти не видит тебя. Ты отсутствовал, когда она родилась. Не слышал её первые слова.

— Не забывай, — с улыбкой ответил Тома-Александр, — что, если бы я не воевал, ты была бы женой фермера с хлыстом.

Генерал с невероятной скоростью преодолел семьдесят пять километров, отделявших его от Парижа. Но прибыл слишком поздно: Конвент, прождав его несколько часов, вверил свою безопасность генералу Бонапарту.

Позднее генерал Дюма без укоризны, но с печалью говорил жене:

— Не люби ты меня так сильно, Франция могла бы иметь императора Александра, мулата с острова Сан-Доминго, а не императора Наполеона, итальянца с острова Корсика.

Генерал Бонапарт назначил Дюма командующим кавалерией, во главе которой тот творил чудеса. Оба генерала быстро стали близкими друзьями; Дюма входил в число немногих счастливчиков, допускаемых на утренние совещания, которые Бонапарт проводил, лёжа ещё в постели с Жозефиной. Она сразу подружилась с этим антильцем, с кем могла поболтать по-креольски. А Наполеон щипал Дюма за ухо, повторяя: «Со мной вы далеко пойдёте».

Только во время похода в Египет Дюма начал понимать, куда может завести Французскую республику честолюбие Наполеона. Узнав о мечте Наполеона сокрушить Британскую империю и после Малой Азии покорить Индию, он задал себе вопрос, стоит ли французам умирать в песках Египта ради грандиозных замыслов этого человека.

Не в характере генерала Дюма было скрывать свои чувства.

— Я служу Франции, — заявил он Наполеону, — а не личному честолюбию одного человека.

— Я мог бы приказать расстрелять вас за неисполнение приказов! — взревел Наполеон.

Генерал Дюма просил перевести его во Францию. Просьбу тотчас удовлетворили. Но едва он отплыл на судне по Средиземному морю, которое наводняли британские корабли, Наполеон заподозрил генерала в том, что он хочет приехать в Париж, чтобы занять там место главнокомандующего.

Нам неизвестно, были ли агенты Наполеона инспираторами захвата Дюма в порту Таренте и заточения его в тюрьму неаполитанскими Бурбонами; но одно мы знаем точно: Наполеон не предпринял никаких попыток его освободить. В тюрьме Дюма испытал чудовищные муки. Несколько раз его пытались отравить особым способом, чтобы это выглядело так, будто он умирает естественной смертью. И когда через два года генерал наконец был отпущен и вернулся во Францию, он оказался в ненормальном положении полумертвеца-полуживого, ни военным, ни штатским. Ему не удалось получить ни денежного содержания, ни пенсии. Наполеон строго распорядился: «Я больше никогда не желаю видеть этого человека или слышать его имя!»

В итоге для военного министерства Дюма просто перестал существовать. Дело дошло даже до того, что приказали замазать его лицо на картинах, заказанных правительством во славу побед французских армий.

Муж, вернувшийся к Мари-Луизе, сохранял телосложение великана, но его терзала язва желудка, которая вскоре сведёт его в могилу. Хотя какое-то время Дюма продолжал жить с генеральской роскошью, содержал конюшню и слуг, у него не было ни гроша. Самым большим его желанием было увидеть перед смертью сына, и Мари-Луиза обещала ему эту радость.

— Это будет чёрный дьявол вроде тебя, — весело говорила она. Она была уверена, что родится мальчик, ибо первенец, девочка, никогда так сильно не била её ножками по животу.

Когда Мари-Луиза родила, пуповина обвилась вокруг шеи младенца, и мать узрела крохотное посиневшее личико.

— Боже мой! Чёрный дьявол! — воскликнула она и потеряла сознание.

Но через минуту поразительному младенцу удалось издать первый крик: его лёгкие наполнились воздухом, и он вдруг порозовел, словно его осветили изнутри.

Родился Александр Дюма.

Как и в мифах о героях античности, рождение маленького Дюма сопровождали знамения и приметы.

Он сам поведал нам о них; сие обстоятельство, отнюдь не прибавлявшее веса их подлинности, способствовало лишь тому, что дискредитировало эти рассказы в глазах придирчивых критиков. Даже при жизни Дюма сильно подозревали в том, что он приукрашивает историю собственной жизни. Например, когда некий X опубликовал на страницах газеты «Сьекль» серию злобных писем, задевающих Дюма, кое-кто поспешил объявить, что X — это сам Дюма, жаждущий, чтобы его не забывала публика.

Дюма, естественно, ответил на эту клевету молчанием, коего она и заслуживала. Оскорбительные ответы Дюма X, вскоре напечатанные в газете «Конститюсьонель», явили зримое доказательство ссоры между ними. Но некоторые люди по-прежнему не сомневались в фальсификации этой переписки, даже после того, как Дюма вызвал обидчика на дуэль.

Так как миллионы людей во Франции и во всём мире день за днём следили по парижским газетам за этой словесной баталией, то принятие Х-м вызова Дюма представляло собой важную новость. X поставил условие: дуэль состоится лишь в том случае, если секунданты дадут обязательства не раскрывать его инкогнито; поэтому личность X стала предметом самых страстных домыслов.

Однако люди недоверчивые всё-таки продолжали сомневаться в существовании этого Х, они упрямо стояли на своём даже тогда, когда увидели Дюма на костылях. И предсказывали, что скоро на него начнёт нападать Y, хотя ничего подобного не случилось.

Тем не менее слышать, как Дюма рассказывает легенды о своём детстве на одном из тех баснословных приёмов, что он устраивал на кухне, где с огромной сковородой в руках руководил гостями в приготовлении достойной Гаргантюа [24] яичницы, было несравненным наслаждением; по стилю это напоминало игру виртуозов фортепиано вроде Тальберга или Листа [25] , исполняющих свои самые блестящие пассажи.

Он велел драматургу Полю Мёрису чистить картошку, Теофилю Готье резать петрушку и лук, музыкальному критику Фиорентино готовить грибы и лущить миндаль, а Делакруа [26] просил отложить в сторону альбом для рисования, с которым тот не расставался, чистить крабов и резать сардельки.

Ибо в яичницы Дюма входило всё. Злые языки утверждали, будто однажды в ней даже обнаружилась рукопись отвергнутой статьи Дюма. Но это была явная ложь, потому что Дюма всегда сохранял свои отвергнутые рукописи; дав им новое название и переделав первый абзац, он неизменно добивался того, что их брали те же самые люди, которые не приняли их в первый раз.