Чтение онлайн

Вот как Вьель-Кастель передаёт разговор, свидетелем которого оказался.

— С того дня, — говорил Дюма, — когда Луи-Филипп, тогда ещё герцог Орлеанский, распорядился прекратить выплачивать мне жалованье переписчика в его секретариате, я стал считать себя его соперником, я решил обогнать герцога в погоне за исторической славой.

Взойдя на трон, он стал королём скупцов, что заставило меня стать королём транжир. Однажды я имел удовольствие узнать, что он с отвращением отшвырнул газету, сказав: «В ней о Дюма пишут больше, чем обо мне». С этой минуты я уверился, что одержу над ним победу.

Но лишь тогда, когда мой «Монте-Кристо» начал печататься в «Журналь де Деба», директора газет поняли, что произошло, и выстроились в очередь у двери моего кабинета... Мой гонорар за строчку вскоре сравнялся, потом превысил гонорар самого высокооплачиваемого фельетониста Парижа. Бальзак примчался к Эмилю де Жирардену.

«Неужели этот дикарь должен получать денег больше меня?!» — с порога закричал он. Жирарден пытался ему объяснить, что я не требую этого, что директора газет, оспаривая друг у друга моё сотрудничество, сами набивают мне цену.

«Отныне я требую три франка за строчку! Я не желаю, чтобы меня ставили на одну доску с этим негром!» — воскликнул Бальзак.

Принцесса Матильда улыбнулась и стала слушать Дюма с ещё большим интересом. Но Вьель-Кастель отпрянул от него, до глубины души шокированный тем, как непринуждённо Дюма шутил над своим африканским происхождением.

— Да, я такой же король Франции, как и Луи-Филипп, — продолжал Дюма. — Ведь я даже пользуюсь правом неприкосновенности. Вы знаете, один полицейский, недавно переведённый на службу в Париж, от которого потребовали принести присягу в том, что он будет применять закон без страха и снисхождения, потребовал и добился разрешения сделать из этого правила исключение для Александра Дюма. Поднять на него руку, заявил полицейский, означало бы рисковать тем, что меня линчует толпа.

Но по-настоящему я осознал, что стал королём, лишь тогда, когда на конгрессе, где врачи обсуждали доклад о применении в Америке дантистами и хирургами обезболивающих средств, доктор Верон заявил: «Я, к примеру, просто даю моему пациенту экземпляр последнего романа Дюма, жду, когда тот увлечётся им, а потом спокойно оперирую и не слышу ни одного стона».

Вьель-Кастель с раздражением обратился к принцессе:

— Надеюсь, ваше высочество находит забавным этот разговор.

— Её высочество, разумеется, простит старому республиканцу его откровенность, — тотчас сказал Дюма.

— Король Парижа внезапно превратился в республиканца? Кто же вы на самом деле? — спросил Вьель-Кастель.

— Конечно, я — король-республиканец, — отпарировал Дюма.

— Но какой образ правления вы безоговорочно одобрили бы? — спросила принцесса Матильда.

— Я отвечу вашему высочеству, рассказав один эпизод из моей жизни, — ответил Дюма. — Много лет назад Луи-Филипп дал в Тюильри большой бал, на который пригласили только аристократов. Я решил устроить ответный бал, чьё великолепие заранее расписывали газеты. Тогда я жил в большой четырёхкомнатной квартире. На том же этаже оставалась свободной другая квартира, тоже состоящая из четырёх, но гораздо более просторных комнат. Я снял её на две недели, соединил со своей квартирой и пригласил моих друзей на бал художников. Все поняли, что это вызов, брошенный королю, что аристократия таланта померяется силами с аристократией по рождению. Художники предложили мне свои услуги: Сисери расписал потолки, Делакруа исполнил несколько фресок, навеянных драмами Виктора Гюго; братья Буланже и братья Жоанно тоже сделали фрески со сценами из моих пьес и пьес Виньи. Скульпторы Бари и Нантейль вылепили из гипса красивые орнаменты, затмившие те украшения, что можно видеть в Тюильри. Другие художники, ведомые мной, устроили в лесу Виллер-Котре охоту, с которой мы привезли такое количество дичи, что часть её обменяли у самых знаменитых поваров Парижа на двух целиком зажаренных косуль, пятидесятифунтового заливного осётра, два громадных паштета из говядины и индюшатины. На ужин было заказано и много других продуктов; несколько сотен бутылок шампанского поставили на лёд, бордо и бургундское подогрели.

Театры Парижа опустошили свои гардеробные, чтобы выдать напрокат нашим друзьям самые роскошные костюмы.

Я пригласил всего четыреста человек, а пришло семьсот. Я с удовольствием принимал любого, кто хоть чем-либо отличился в искусствах или литературе.

При свете сотен свечей, под музыку двух оркестров развернулось зрелище такое разнообразное, великолепное и яркое, какого не видели со времён встречи в Лагере из золотого сукна [109] . У меня на балу-маскараде можно было встретить астрологов, китайских воинов, турецких рабынь, нескольких мадам Дюбарри. Делакруа оделся в костюм Данте, Лафайет — венецианского дожа, Альфред де Мюссе — паяца; Россини нарядился Фигаро; Бари предстал в облике бенгальского тигра.

В девять часов утра танцы ещё продолжались, а в последнем галопе мы прошлись по улице под первыми лучами солнца.

В Тюильри не смогли собрать такое множество знаменитостей, красавиц и остроумных людей. Вот мой ответ, ваше высочество: править следовало бы больше по праву таланта, а не по праву рождения; сотворённое самим человеком должно бы цениться дороже унаследованного богатства. Если бы мою концепцию подобного образа правления приняли, то она открыла бы новую эру в человеческой истории.

— И при таком образе правления, как я догадываюсь, вы хотели бы стать королём? — не без ехидства спросил Вьель-Кастель.

— Нет, — ответил Дюма, — я желаю большего.

— Тогда императором?

— Ещё выше.

— Диктатором, Папой Римским? — допытывался Вьель-Кастель.

— Нет, я просто хотел бы войти в легенду.

— В легенду?

— Да. Разве есть на свете что-либо более великое? Когда История умирает, выживает легенда. Разве забыты имена завоевателей и королей, о которых остались легенды? Видите ли, если все мои книги сожгут, как сожгли Александрийскую библиотеку, а я всё-таки сумею стать легендарным, то ничто никогда не сотрёт меня из памяти людской.

— Браво! — воскликнула принцесса Матильда.

Когда после отъезда Иды Дюма смог забрать сына к себе, то тщедушный мальчик быстро превратился в статного и красивого белокурого юношу. Годы работы в саду укрепили его физически, но нескончаемый конфликт с соучениками по коллежу сделал его молчаливым и замкнутым, и Александр, как в раннем детстве, продолжал сутулиться.

— Почему ты горбишься? — спросил Александра отец. — Послушай меня. У животных есть фигура, но только человек имеет осанку. Когда истинно человеческое существо идёт, его ум сознает тот факт, что с каждым шагом его нога касается нашей Земли, являющейся одним из небесных тел необъятной Вселенной. Поэтому ты должен понимать, что имя Александр Дюма, которое только мы с тобой имеем счастье носить, звучит на всей поверхности земного шара. Теперь покажи-ка, как ты будешь ходить согласно астрономическим принципам.

И Александр со слезами на глазах гордо выпрямился. Хотя Александр сильнее всего желал жить с отцом, он почёл своим долгом признаться в том, что очень отстал в учёбе и только через несколько лет сможет сдать экзамен на степень бакалавра.

— Но я полагал, что ты готовишься стать писателем, — сказал Дюма.

— Ну да, конечно.

— Тогда зачем тебе думать о дипломе? Неужели ты считаешь, что театры начнут брать твои пьесы благодаря диплому и что, имея его в кармане, тебе больше не нужно будет учиться?