Чтение онлайн

Архиепископ Реймский — официальный глава французского духовенства — приблизился к алтарю и сотворил предварительную молитву, ибо так же, как король после помазания становится источником благодеяний и опорой для всего королевства, так и Бог служит источником благодеяний и опорой для короля.

Затем он торжественно обернулся к народу, и в соборе воцарилась тишина; высшее, среднее и низшее сословия — все одновременно опустились на колени. На груди у архиепископа, поверх ризы висела круглая золотая пластина. По краям её обрамляли двенадцать великолепных бриллиантов — они символизировали двенадцать племён человеческих; двенадцать крестов — они обозначали двенадцать апостолов; и наконец двенадцать лилий, которые изображали двенадцать первых пэров Франции, хотя теперь их стало значительно больше. В центре пластины помешалась священная реликвия, так называемая Sainte Ampoul, — крошечный хрустальный флакон, наполненный слезами. Его без труда мог бы унести голубь, и по распространившейся легенде, он его и спустил на землю из райских кущ.

Архиепископ пролил одну каплю чудотворного елея в чашу с драгоценными маслами. Затем под органные звуки гимна «Садок, праведный священник» Людовик выступил вперёд и преклонил перед ним колени. Архиепископ окунул палец в чашу и осенил темя Людовика крестом, бормоча при этом слова посвящения. Людовик обнажил грудь — на ней святой отец тоже начертал пальцем крест, — затем сбросил положенный при коронации плащ, обнажив для помазания плечи. Даже в этот самый торжественный миг своей жизни он не мог не возблагодарить Бога за то, что всеобщему обозрению представились его плечи, а не грудь. Когда же указательный палец архиепископа поставил на локтях нового короля ещё два маленьких креста, хор запел Veni Creator — «Сойди, Дух Святый». По стародавней традиции помазание каждой из частей тела имело символический смысл — первый из французских священников осенял крестом сердце государя, чтобы Господь вдохнул в него великую любовь, плечи — чтобы они легче переносили тяжкое бремя монаршей власти, руки — чтобы они были сильны и твёрдо карали врагов Бога и короля.

Так, приняв помазание и благословение, Людовик поднялся с колен. После этого архиепископ облачил его в далматик и тунику, ибо с этого момента король, подобно ветхозаветным царям, становился отчасти и священником; а поверх церковных одежд архиепископ набросил длинный алый плащ.

Затем Людовик вновь преклонил колени, и святой отец, помазав елеем его руки, натянул на них «официальные» перчатки — древний символ королевской власти, а на средний палец правой руки надел ещё один символ — перстень, олицетворяющий союз короля и народа. Кольцо украшал драгоценный камень, но увы, это был не изумруд, то был всего лишь сапфир с выгравированным на нём образом святого Людовика. Тогда наконец архиепископ передал Людовику самую знаменитую и важную из регалий — скипетр французских королей.

Изначально этот скипетр служил булавой; ныне, подобно маршальскому жезлу, он утерял своё «практическое» применение, и его грозные боевые формы были смягчены небольшой врезанной в него державой и крестом. Впрочем, скипетр по-прежнему символизировал право короля беспощадно разить своих врагов. Людовик глядел на него столь неотрывно, что едва почувствовал, как архиепископ вложил в левую его руку тонкий жезл из слоновой кости, увенчанный фигуркой белого голубя, призванной напоминать о том, как король, верша правый суд, никогда не забывает о милосердии.

Потом медленно и благоговейно архиепископ приблизился к алтарю и взял в руки корону Карла Великого. Обернувшись, он поднял её высоко над головой и остался в таком положении некоторое время, чтобы люди, заполнившие храм, могли созерцать её. В этот момент первые из вассалов французского престола покинули свои места и образовали вокруг Людовика круг, так как старинный обычай требовал их участия в церемонии. Обычай этот брал начало из тех времён, когда их предки — язычники, выбирая себе нового вождя, поднимали его на щите и усаживали с возгласами одобрения и поддержки на какое-нибудь возвышение, — причём чаще всего это происходило на поле одной из многочисленных тогда кровавых битв, под стоны умирающих. Христианская религия облагородила этот варварский обычай, но всё же что-то от его первобытной грубости осталось — вельможи должны были сопровождать Людовика к трону — к одному, — тому что повыше, — из двух установленных на возвышении в алтарной части. В некотором беспорядке, произошедшем оттого, что знатные сеньоры спешили окружить своего короля, Людовик не обратил внимания на одно знаменательное обстоятельство: графа Карла среди них не было — он покинул собор.

Круг рыцарей расступился, чтобы пропустить архиепископа, и тут же снова сомкнулся. И уже тогда, когда звуки органа и хора слились в мощном Те Deum, Людовик ощутил, как холодный обруч короны Карла Великого обхватил его голову. С этой минуты он становился rex regnans, правящим королём Франции.

Коронованный в Реймском соборе, облачённый в монаршие одежды, принявший помазание законный государь, в окружении улыбающихся вассалов подошёл к трону и воссел на него. Архиепископ принял у него жезл из слоновой кости. Людовик переложил скипетр в левую руку, а правую простёр к первым дворянам, которые, быстро сменяя друг друга, преклоняли колени и целовали её.

Он называл по именам каждого из них — всех, кто приносил присягу: своего угрюмого брата Карла, герцога Беррийского; степенного Бернара д’Арманьяка с его слезящимися старческими глазами, в которых светилась гордыня; Пьера де Брезе, который никогда не мог понять, что скрывается за улыбкой короля; Антуана де Шабанна, казначея покойного короля; герцога Алансонского, которого Людовик недавно освободил от смертного приговора, вынесенного отцом; Гастона де Фуа — право же, как странно преломились на его лице привычные черты этой семьи; графа Шарля де Мелюна, великого магистра Франции — для военного человека у него до странности вялый подбородок; Пьера де Боже, главу дома Бурбонов; Людовика, главу Орлеанского дома; глав других аристократических домов — Анжуйского, Артуа, Монморанси, Лавалей, ля Туров, Рогановы, Пентьевров, ля Тремулей, Клермон-Тоннеров. В то время как принцы крови один за другим наклонялись к королевской руке, целовали её и возвращались на свои места, Людовик заметил, что среди них одного не хватает. Где же Бургундский дом? Бургундец Людвиг Люксембургский только что принёс присягу от своего имени, как и граф де Сен-Поль. Но где же граф Карл?

Старый дядя Бургундия, разумеется, не преклонил колени, но он и не обязан был этого делать, поскольку Арраский договор освобождал бургундского герцога от личной присяги королю Франции. Но о его сыне в договоре ничего не говорилось. Людовик метнул гневный взгляд на Филиппа де Комина, который, казалось, был погружен в благочестивую молитву. Чёрт бы побрал этого демагога! Не подменил ли в сознании старого герцога этот казуист, этот мастер логических трюков и толкований личное освобождение от присяги наследственным? Не убедил ли он Филиппа, что если он может не присягать королю, то у его сына есть такое же право?

Судя по всему, убедил, во всяком случае, на лице герцога сияла самая открытая, честная и дружелюбная улыбка, какую только можно вообразить, — определённо он полагал, что всё в порядке. Людовик улыбался ему в ответ и благодарил Бога за то, что смертным не дано читать в сердцах.

Теперь пришла очередь Шарлотты. Её коронация была короче и приятнее для глаза, так как на её голову возложили новую изящную и дорогую корону. Её прислал в подарок из Савойи её отец. Людовик сошёл со своего трона, взял жену за руку и подвёл к алтарю, после чего архиепископ снял корону с подушки, которую держал савойский посол, и увенчал ею юное чело королевы. Шарлотта не была помазана и не получила монарших регалий, поскольку во Франции королева считалась лишь супругой короля, но не государыней, хотя, в случае смерти супруга, могла официально править как регентша при малолетнем сыне. Людовик всегда полагал французские законы, исключавшие женское престолонаследие, чрезвычайно разумными, сама мысль о том, что целое королевство Франция может составить приданое женщины, претила ему. В то же время в Англии подобная опасность всегда сохранялась, ибо английские королевы не только царствовали, но и принимали принародное помазание, к вящему отвращению Людовика. Конечно, епископ Кентерберрийский был выживший из ума старикашка и, несомненно, не стал бы глядеть на женскую грудь, но всё равно обнажение её перед самым древним старцем казалось королю в высшей степени неприличным и вызывало у него негодование.

Шарлотта несла свою корону с достоинством и какой-то бесхитростной гордостью. Она улыбалась Людовику, когда он вёл её к трону королевы, чуть позади его собственного, и впервые в жизни положила свою руку на руку мужа, дотрагиваясь до неё лишь кончиками пальцев, как высокородная французская дама; а в это время орган вновь зазвучал, и хор, в который влились теперь женские голоса, опять грянул Те Deum, во славу и радость новой королевской четы.

Граф Карл не поклялся в верности французскому престолу. Все три дня, пока длились коронационные торжества, Людовик вместе с сотней тысяч находившихся в Реймсе бургундцев считал столь вызывающее поведение более чем невежливым. В глубине души он надеялся, что эта невежливость останется незамеченной.

Однако на неё обратили внимание, что имело значительные последствия.

На третий день Людовику предстояло королевским прикосновением излечивать страждущих. У него имелись известные сомнения относительно своей способности изгонять золотуху, однако поскольку некоторая надежда на эффективность такого лечения всё же была, он решил безропотно исполнить долг, предписанный ему традицией, корни которой уходили во времена Людовика Святого. Впрочем, он почёл за благо принять меры предосторожности и побеседовать со своим лекарем. «Будь подле меня, Оливье, и указуй паршивых овец. Рассмотри внимательно каждую язву и если заподозришь, что она нарисована краской, полей её водой».