Чтение онлайн

Недоумевая, зачем могли они понадобиться его чудаковатому зятю, герцог охотно отправил ему целый запряжённый мулами обоз калек оборванцев, собранных со всех шёлкопрядильных мануфактур Савойи, где они служили мишенями жестоких и злобных издевательств физически полноценных работников. Для короля, который дал им пристойное жильё в отдельном квартале и карал тех, кто осмеливался насмехаться над их увечьями, они готовы были трудиться в поте лица, изматывая себя до полусмерти. Физические недостатки никогда не вызывали у Людовика смеха, хотя все вокруг находили их весьма забавными. В этом, а также в своей жалости к собакам он чувствовал себя не в ладах с эпохой.

Подстёгиваемые необходимостью поиска средств для выкупа Соммы, мысли короля перескочили с производства шёлка на его использование, и он, неизменно столь равнодушный к одежде, с удивлением обнаружил, что размышляет о мельчайших тонкостях дамских нарядов. Почему, к примеру, одни дамы носят хеннин в целый ярд высотой, а другие — лишь в пол-ярда? Почему бы им всем не надевать одинаковые? Ведь тогда хеннины можно будет изготовлять в неограниченных количествах, на больших центральных мануфактурах — с такой работой справится кто угодно. По единому образцу. То же и с перчатками. Они не только подешевели бы настолько, что каждый смог бы их себе позволить, но можно было бы взимать налог с их производства. Это, вероятно, принесло бы казне миллионы. На тот момент изготовление любой одежды во Франции было настолько хаотично и рассредоточено, что никакого налога вообще нельзя было собрать — не пошлёшь же сборщика податей к каждой швее в королевстве.

— Не думаю, что это начинание увенчается успехом, — улыбалась Шарлотта.

— Это явится благом для бедноты.

— Дорогой Людовик, как мало вы знаете женщин. Если любая жёнушка самого ничтожного буржуа сможет купить себе хеннин, ни одна дама больше не пожелает его носить.

— Это очень немилосердно в вас, женщинах, Шарлотта.

— Мне неприятно даже, когда у кого-нибудь из моих фрейлин оказывается платье, похожее на моё, а вы ведь знаете, как они всегда стараются подражать мне.

— Вот-вот, это я и имею в виду! Ты могла бы основать новый стиль, все женщины станут строго следовать ему, казна приобретёт новый и мощный источник дохода, все будут счастливы и довольны.

Шарлотта рассмеялась:

— Ах, мой деловой, деловой король! Ни одна женщина во Франции не будет счастлива, и я — в первую очередь.

— Что ж, в таком случае забудем об этом.

И всё же он попробовал однажды втайне, в одном из гасконских городов, конфискованных у графа Жана д’Арманьяка. То было одно из самых странных мест на земле, уникальное даже во владениях д’Арманьяка — здесь могло произойти всё что угодно.

В этом городе имелась значительная колония людей, от рождения умственно отсталых. Они жили отдельно от нормальных горожан, и те страшились и избегали даже прикосновения к ним. Хотя ни у одного из сих страшно обиженных Господом существ не было обуви, закон запрещал им ходить босиком, поэтому они либо держались тёмных и отдалённых закоулков, либо обматывали ноги тряпьём. Они были лишены всех общественных и гражданских прав. Учиться ремеслу им тоже не дозволялось, и большинство из них нанимались дровосеками в окрестные леса. Условия, в которых они жили, напоминали условия прокажённых, а они прокажёнными не были, так как у прокажённых головы бывают нормального размера, у этих же головки были маленькие, заметно деформированные. Никто не ведал, откуда они пришли и к какому народу принадлежат. Светловолосые, голубоглазые, они официально именовались каготами. Здесь, конечно же, рассудил Людовик, его идея одинакового платья для всех привьётся, к тому же опыт можно поставить без лишней огласки.

Однако даже простодушные каготки оказались в достаточной мере женщинами, чтобы не желать одеваться одинаково. Опыт провалился. Людовик признал свою затею неисполнимой, отказался от неё и убедился, что слабый пол неисправим, о чём, впрочем, давно подозревал.

В делах международных, где приходилось иметь дело с муж чинами, он преуспел больше. Он обратился к проблемам Савойи, по собственному опыту зная, что герцог Людовико не способен к решительным и энергичным действиям. Со стороны итальянской границы Савойя была почти беззащитна, — между нею и миланским герцогством не протекали широкие реки и не высились широкие горы, которые могли бы послужить надёжной естественной преградой. Существовало лишь два способа защиты — заключить союз или положиться на силу оружия. Открытый всегда непредсказуем и чреват неожиданностями, и Людовик предпочитал ему манёвры тайной дипломатии, о которых никто и не догадывался, пока они не приводили к успеху. Союзом, который устроил король, он обеспечил безопасность и мир не только своему тестю в Савойе, но тем самым и Франции.

Французское королевство издавна притязало на Геную. В настоящий момент Людовик ничем не мог эти притязания подкрепить, да и не особенно желал присоединить маленькую отдалённую республику к своим владениям. Однако Генуя находилась вблизи от Милана, и герцог очень хотел её заполучить. Людовик отказался от всяких видов на Геную в обмен на согласие герцога женить своего сына и наследника на одной из своячениц короля — Боне Савойской. Герцог Людовико счастлив был сбыть с рук ещё одну дочь, миланский принц охотно взял её в жёны. Таким образом Людовик на двойной засов запер ворота, ведущие в те долины, что так неудачно растянулись через Альпы прямо к Дофине, которое теперь тоже являлось частью Франции. Он отказался лишь от бесполезных и ненужных ему прав и не истратил ни единого су, не сделал ни одного выстрела, не потерял ни одного человека и вовлёк во всё дело одну-единственную женщину, которая осталась этим вполне довольна.

Из Италии ко двору нового короля прибыл ещё один посол — легат папы Пия II. Он был послан к Людовику для обсуждения застарелого, но оттого не менее болезненного вопроса о Прагматической санкции, данной в Бурже королём Карлом. То был королевский указ, освобождавший французское духовенство от непосредственного подчинения Риму. Людовик, который не хотел, чтобы его собственные знатные сеньоры обрели независимость от него, вполне понимал желание его святейшества навести порядок среди своих подчинённых.

Он согласился отменить Санкцию, но собирался получить что-нибудь взамен. Что, спрашивал он себя, удерживает папу от того, чтобы помочь моему дяде, Рене Прованскому овладеть Неаполем, королём которого он давно уже стал номинально. Рене не представлял для Людовика никакой опасности, но Прованс граничил с Францией, и ему могло бы оказаться полезным покрепче привязать к себе дядю.

Король действовал быстро. Ему до той поры никогда не доводилось вести переговоры с организацией, которая имеет дело с вечностью. Он получил много, но не то, чего ожидал. Из Рима сообщили, что соглашения, которое предлагает французский король в отношении короля Рене, можно будет достичь, если удастся при этом избежать ущерба для какой-либо из сторон, чьи интересы ныне столкнулись между собой. Его святейшество, порицавший любые столкновения, надеется, впрочем, что вскоре их можно будет примирить. Король счёл ответ благоприятным.

Но это было ещё не всё. Легат имел полномочия заявить, что если Людовик выполнит желание папы немедленно, Римский Первосвященник, в знак признания всем известного благочестия короля и в благодарность за отмену Санкции, пожалует ему высокий титул, какого не удостаивался ещё ни один монарх, — титул «наихристианнейшего короля».

Территориальные интересы Франции не страдали, и Людовик аннулировал Прагматическую санкцию. Однако время шло, Рене не предпринимал ничего, чтобы вступить в свои права короля Неаполя; и, хоть и благодарил племянника в письме за приложенные усилия, утверждал, что на склоне лет предпочитает ратным утехам занятия живописью. Людовик начал опасаться, что его уступка окажется безвозмездной.

Но она таковой не оказалась. В голосах иностранных послов зазвучало особенное почтение, даже благоговение, их поклоны во время приёмов становились всё ниже.

— Чёрт побери, — сказал король Оливье, — разве во мне что-то изменилось? Разве моя борода теперь, когда я — наихристианнейший король, не такая же, какой была, когда меня называли просто ваше величество, как всякого другого государя?

— С вашим величеством не сравнится ни один государь, живший доныне или ещё не родившийся, — рассудительно ответил Оливье. Его манера держаться тоже претерпела едва заметную перемену. Словно бы король стал выше ростом, а все вокруг скукожились.