Чтение онлайн

Он избавил их от бургундского кровососа, который мог до бесконечности пить их кровь, и вот теперь они подняли против него бунт?! «Неужели они думают, что я могу оплачивать ежедневно сто тысяч ужинов, из десятка блюд каждый?»

Людовик решил подавить беспорядки до того, как примеру реймсцев последуют в других местах.

Он отправил гонца обратно к прево со строгим предписанием: «Мой добрый народ — это неразумные дети. Не следует жалеть кнута сейчас, чтобы в будущем не случилось нечто худшее. Зачинщиков должно считать изменниками, тех, кто им способствовал, — злоумышленниками. Поступите с ними сурово, как того требует закон. Но не трогайте тех, кто лишь слепо последовал за ними».

Закон действительно был суров, и прево действовал в соответствии с ним самым суровым образом. Именно тогда, впервые в царствование, осуждённым отрезали уши, а изменников, зашив в мешки, утопили. На мешках были нашиты лоскуты с надписью: «Да свершится королевское правосудие!» Около двадцати печальных «посылок» поплыли вниз по реке Ведь — такие крохотные на широкой водной глади, в то же время такие зловещие! Люди молча взирали на них. С тех пор волнений больше не было, и налог на соль выплачивали исправно. Людовик рассматривал свои действия как безличное возмездие. Они и вправду были таковыми по закону. Но вера короля в благоразумие простого люда была поколеблена. Раз они сами не в состоянии о себе позаботиться, он будет думать о них. Он — помазанник Божий, и совесть его спокойна. Лучше казнить двадцать вожаков взбунтовавшейся черни, чем поставить под угрозу благосостояние тысячи мирных торговцев, не говоря уже об опасности, которую представляли сто тысяч бургундцев для государства.

Воодушевлённый успехом энергичных мер, принятых в Реймсе, и неизменно памятуя о Сомме, Людовик распространил соляной налог на всю Францию. Однако вырученные на этом деньги нельзя было тотчас использовать для решения стратегически важной задачи выкупа городов. Граф Шарль де Мелюн, великий магистр Франции с безвольным подбородком, сообщил неприятную весть. В последние годы своего правления король Карл распоряжался казной, игнорируя трезвые советы Жака Кера и Ксенкуаня, и задолжал французской армии. Жалование солдатам следовало выплатить немедленно, в противном случае — Людовик вполне отдавал себе в этом отчёт — можно оказаться перед лицом предательства, возможно, даже бунта, подобного тому, который подняли жители Реймса. После того как из огромных поступлений в казну, которые обеспечивали новые налоги, вычли задержанную плату воинам, в нынешнем году о выкупе Соммы не могло быть и речи.

Косвенным образом восстание в Реймсе подтолкнуло Людовика к освобождению де Брезе и де Шабанна, ибо он вовсе не желал одновременно оказаться на ножах и с аристократией, и с простолюдинами. Де Шабанна король восстановил в правах, хоть никогда его и не любил, — тот был способным военачальником.

Для де Брезе же Людовик придумал остроумное наказание.

— Остров Джерси, прелестный уголок посреди Ла-Манша, нуждается в губернаторе, обладающем вашими талантами, — заявил он. — Правда, он принадлежит Англии, но англичанам теперь не до него. Идите и завоюйте Джерси для Франции, и знайте, что моё благорасположение пребудет с вами.

Де Брезе, зажатый между двумя равнодушными мирами, предпринял со своими вассалами маленькую победоносную кампанию, захватив остров, площадью всего в несколько квадратных миль, — ни Франция, ни Англия не обратили на это ни малейшего внимания, — и стал править этим краем туманов и коров, ожидая, пока король не смирит свой гнев и не возвратит его из изгнания.

В этот хлопотный начальный период царствования Людовика просители осаждали королевский двор. Король Арагона, прослышавший, как и многие другие государи, об успешных налоговых мерах во Франции, написал, что нуждается в деньгах. Арагон был расположен недалеко, и Людовик отнёсся к поступившей оттуда просьбе о денежной поддержке внимательнее, чем он обычно относился к подобным вещам. Он взглянул на карту. На юге кусок арагонских владений весьма дерзко и неуклюже «заползал» за естественную границу Франции — Пиренеи. Сам по себе клочок земли не имел большого значения. Но он мог стать удобным трамплином для вторжения из Испании.

— Уступите мне Руссильон и Сердань, — торговался Людовик, — и я дам вам двести тысяч экю, о которых вы просите.

Руссильон и Сердань представляли собой единственные укреплённые пункты на всей этой территории.

Арагонский монарх отвечал:

— При условии, что когда-нибудь я смогу выкупить их обратно.

— Договорились! — согласился Людовик. И снова он вынужден был черпать из казны, использовать средства, отложенные для выкупа городов на Сомме, и у сборщиков налогов работы прибавилось. В конце концов, деньги были отправлены и карта перекроена.

Людовик немедленно разместил гарнизоны во вновь приобретённых городах и поручил управление ими крупнейшему из своих южных вассалов — Гастону, принцу де Фуа.

— Управлять городами по праву должны были вы, — сказал отцу юный Жан Леклерк. Госпожа Леклерк тоже так считала.

— От меня королю нужны пушки. Вполне достаточно того, что он сделал меня начальником арсенала. Не всё сразу. Фуа — знаменитая и славная фамилия юга, она обеспечит ему престиж.

— Но разве Леклерк — не славная фамилия? И разве мы не южане? Матушка принадлежит к роду Коменжей. Где же лежат земли Леклерков, отец?

Анри вздохнул и отвёл глаза от механического чертежа нового ядра, сдвинув на лоб недавно приобретённые венецианские очки. Он не мог сказать сыну, что не знает, как быстро дорос Жан до обескураживающих вопросов!

— Ступай упражняться в искусстве владения мечом, — строго сказал Анри.

Людовик запер опасную дверь, открывавшую проход через горы, и отныне единый сплошной монолит Пиренеев защищал южные провинции Франции на всём своём протяжении от Атлантики до Средиземного моря.

Теперь парламент начинал потихоньку роптать. Кое у кого из депутатов в Реймсе лишились ушей близкие друзья. Зачем, вопрошали депутаты, продолжать взимать непосильные налоги, когда блестящее продвижение на юг состоялось, и казна полнее, чем когда бы то ни было при покойном Карле? Людовик убеждал: «Руссильон и Сердань — ничто по сравнению с Соммой. Я верну Сомму!»

— Собирать эти налоги становится всё труднее, — жаловались они, — особенно в некоторых отдалённых провинциях.

— Если парламент не в состоянии добыть деньги, — взрывался он, — я сделаю это сам, а если тем самым я ущемлю ваши права, не вините меня потом.

В Дофине король восстановил парламент Гренобля, и счастливые представители его бывшего апанажа, в знак благодарности, немедленно обложили население такими податями, о каких парижские собратья не смели бы помыслить.

Теперь жители Дофине могли наконец снова управлять своими делами без вмешательства парижан, никогда не понимавших их местных особенностей.

Пример Дофине так воодушевил Людовика, что он решил вое становить ещё одну провинциальную ассамблею. Знати и парижскому парламенту пришлось молча снести и этот удар по их самолюбию — престиж их опять пострадал, но доходы с налогов воз росли, причём усилий на их сбор было затрачено гораздо меньше.

Обусловленные необходимостью, эти меры, впрочем, возымели побочный эффект, который король сразу же оценил как грозное оружие в борьбе с врагами, и, припомнив, что его изобрели много веков назад ещё римляне, он усмехнулся. Divide et impera — разделяй и властвуй; и, разделяя, он утверждал свою власть.

На юге он также претворил в жизнь одно из своих самых заветных мечтаний, о котором он некогда говорил Шарлотте. Людовик основал в Лионе шёлкопрядильную мануфактуру, набрав мастеров в Савойе. Поскольку ожидать, что герцог Людовико просто так, бескорыстно отдаст своих самых искусных работников, не приходилось, Людовик написал ему:

«У них не обязательно должно быть два глаза, если один оставшийся — достаточно зорок. Я не требую, чтобы у них было по две руки, если одна оставшаяся достаточно проворна. Что касается ног, то они вообще едва ли пригодятся. Но пусть это будут, по возможности, здоровые люди, не предрасположенные к обморокам и сонливости во время работы».