Чтение онлайн

Я потягивал коньяк из огромного бокала, который запросто сошел бы за аквариум для золотых рыбок, а Чаз втолковывал мне, что суслики крайне пренебрежительно относятся к компьютерам, но при этом их восхищают карандаши. Грызунов завораживало то, что этими деревянными палочками желтого цвета наносятся на бумагу загадочные значки, которые можно читать и понимать.

В ответ я сказал, что карандаши и бумага вышли из моды и сейчас ими мало кто пользуется. Ну разве что дети и суслики.

— Не может быть, тебя обманули, — покачал головой король сусликов.

Чаз заявил, что сама концепция приготовления пищи находится за пределами его понимания, но, несмотря на это, он смотрит канал «Кухня», руководствуясь теми же чувствами, что и люди, обожающие фильмы ужасов. Чаз признался, что, когда впервые увидел на экране, как жарят котлеты, он задался долго мучившим его вопросом, испытывает ли фарш боль в процессе готовки.

Что же касается литературы, то вкусы Чаза тоже оказались весьма занятны. У него имелась огромная коллекция аудиокниг, являющихся по большей части дамскими романами, вышедшими из-под пера Розамунды Пилчер, повествующими о душевных терзаниях и самокопании разных женщин, которые проживают в роскошных домах где-то на Кейп-Код, не платят за них ни гроша и при этом не ходят на работу.

Внезапно Чаз спросил, знаком ли я с Гекльберри Финном. Я ответил утвердительно, добавив, что мы с ним однажды вместе рыбачили на Миссури. Чаз кивнул и сообщил, что еще обожает листать альбомы с репродукциями картин. В этот момент жена Чаза принесла несколько пицц и пиво. Чаз не притронулся к еде и лишь наблюдал, с какой жадностью я набросился на ужин.

Выпив залпом бокал темного эля, я спросил:

— Слушай, а каково это — быть сусликом-волшебником?

Чаз поднес к губам одну из задних лап и задумчиво уставился на сводчатый потолок своей огромной гостиной. На кухне суетилась Тинка с беспроводными наушниками в ушах. Она слушала «Вестсайдскую историю» и подпевала песне Марии: «Я красива, шаловлива и умна…»

— Ну… — задумчиво протянул Чаз. — Ты словно пьяный, но при этом, сколько бы ни выпил, у тебя не заплетаются ни ноги, ни язык.

Ряды надгробий с высеченными на них скорбными надписями и цитатами из Псалтири начинались неподалеку от дерева, где я когда-то ее сфотографировал. Даты ее первого и последнего дня на этой земле были вырезаны на черном мраморе. Я положил у надгробия цветы и оттер рукой грязь на глиняном горшке.

В последнее время она часто приходит ко мне по ночам и садится на краешек кровати.

День выдался жарким и безоблачным. Бескрайнее синее небо было совершенно чистым, если не считать черного дыма от пожаров. Гас еще раз обратился ко мне с просьбой возглавить отряд молодых пожарных, и я на это ответил, что толку от меня будет как от козла молока.

Я храню фотографию дома — в верхнем ящике рабочего стола. На этой карточке она с улыбкой шлет воздушный поцелуй в камеру, не обращая внимания на туфельку, что болтается у нее на кончике ноги.

Давай, давай, вытри всю грязь, а потом сядь и прижмись щекой к холодному камню. Поцелуй ее имя сквозь разведенные пальцы, прикоснись к словам на мраморе и сиди, сиди, сиди, словно ты весишь много сотен тонн.

Не знаю, сколько времени я провел у могилы. Я пытался перебрать все события своей долгой жизни, что, сплетаясь друг с другом, привели меня сюда, в этот день. Как обычно, ничего не получилось.

— Все эти годы день за днем я вгонял тебя в гроб. Да?

Я пошел прочь, а потом сел под тополем, на то самое место, где когда-то сфотографировал ее. Неподалеку от усыпанной гравием пустынной дорожки, тянувшейся прямо до города, серебристой лентой изгибался ручей.

Этот древний тополь был настоящим исполином на фоне своих собратьев. Складывалось впечатление, что за долгие годы жизни он много раз менял решение, в какую именно сторону ему расти. Мощные ветви были столь многочисленны и густы, что мне начинало казаться, что я в джунглях.

Ветви тянулись к солнцу, будто бы состязаясь со стволом. Кто знает, быть может, именно поэтому дереву удалось вымахать до таких исполинских размеров, оставив в своей тени иных собратьев, выглядевших так, словно они давно уже отказались от борьбы за солнечный свет, уступив пальму первенства великану.

Давным-давно кто-то оставил у подножия дерева ось от грузовика с торчащей из нее рулевой колонкой. Шли годы, и с течением времени тополь вобрал в себя проржавевшее железо, будто бы вплавив его в кору. Теперь казалось, что ось растет из дерева, словно некий потемневший железный плод. Невероятно, но то, что терпеливое, несокрушимое дерево поглотило железо, казалось вполне естественным. Я провел пальцами по грубой коре, зная, что где-то там, за этими глубокими, словно у слона, морщинами скрывается память о крошечном побеге, которым некогда был этот исполин.

Я попытался представить, как это дерево будет смотреться на прилизанном поле для гольфа, строительство которого скоро обещали закончить. Большинство сусличьих нор исчезнет, а их обитателям останется только уйти в горы. Их мир находился на грани гибели. Впрочем, ничего уникального в этом не было.

Взять, к примеру, этот старый тополь. Когда ему будет не с кем сражаться, он зачахнет и умрет.

Я сел в пикап и отправился в местный центр ВВС Национальной гвардии. Парковку запрудили желтые школьные автобусы, на которых подвозили переброшенные к нам бригады пожарных из других штатов.

Утром почти у вершины горы я увидел вспышку света, выгнувшуюся дугой, но счел ее очередным плодом воображения.

Я зарегистрировался в будочке Бюро землепользования, после чего еле-еле втиснул свою машину за передвижным ларьком, в котором можно было получить бесплатный кофе и какой-нибудь перекус. Взял пакет чипсов и шоколадный батончик, взвалил на плечо снаряжение, поглядывая, как одна из пожарных бригад строится возле вертолетной площадки, над которой кружила тройка «черных ястребов».

Я сел прямо в траву и развязал шнурки липнувших к рукам ботинок — обувь покрывала высохшая противопожарная смесь красного цвета, в которую я вляпался, когда в предыдущий разделал фотографии для газеты. Сорвав носок, я принялся растирать ступню.

Шрамы на голени были цвета перца. Давным-давно в этом месте у меня полностью сошла кожа, когда я подцепил грибок. Наш медик Андерс назвал это тропическим дерматозом, причем самым большим, что он когда-либо видел. Как ни странно, но по тем временам это звучало очень экзотично — о таком, например, можно было поведать в письме родным. Что я и сделал, причем неоднократно. В те времена разговоры о том, как нам плохо, помогали держаться на плаву. Равно как и рассказы о дурных предчувствиях — это было еще хуже. Грибок разъел плоть до кости, икру покалывало, словно от удара током, и она постоянно немела. От ногтей на ноге ничего не осталось, пальцы сделались бесформенными.

Я поскреб под нижней челюстью, там под кожей проступал какой-то узелок, который чертовски чесался. Его заметила во время турне по Вьетнаму неугомонная жена Эрла, сказала, что у нее есть волшебное бабушкино снадобье, которое способно излечить любую сыпь, а потом добавила, что ее супруг тоже страдает от экземы. На это я ответил, что у меня нет экземы. Чтобы скрыть расчесанную шею, я надел дурацкий пестрый шейный платок, но снял его после того, как кто-то из туристов поинтересовался, не собираюсь ли я сплясать кадриль.