Чтение онлайн

В общей сложности франкская церковь напоминала переменную звезду. Иногда ее было превосходно видно: тогда между епископами происходила активная переписка, и соборы созывались регулярно. Иногда к конфликтам между Teilreiche добавлялись трения между прелатами, и всякое единство исчезало. Впрочем, несомненно, что франкскую церковь VI в. следует представлять подобием Regnum Francorum, в котором она находилась, то есть структурой, переменной во внешних проявлениях, но постоянной в качестве интеллектуальной модели. Равно как и единое Regnum, единство епископата было фикцией, необходимой для сохранения в Галлии определенной дисциплины.

Усмирить общество

Действительно, сохранение порядка было задачей, встававшей перед всеми власть имущими, будь они клириками или мирянами, королями или аристократами. Были ли у слабого государства, у знати, переживавшей коренные перемены, и у расколотого епископата средства, чтобы обуздать общество, с III в. усвоившего склонность к насилию в частной жизни?

Поверхностное прочтение Григория Турского побудило романтических историков XIX в. описывать современников Брунгильды кровожадными варварами. Действительно, в «Десяти книгах истории» преступления, похищения, кровосмешения и святотатства как будто сменяют друг друга с унылой регулярностью. Но видеть только это — значит забывать, что автор любой хроники ставил перед собой задачу собирать лишь пену дней, где первое место естественным образом занимали различные факты. А ведь у Григория было особое пристрастие к грязным подробностям и очевидный талант описывать их как нельзя более выразительней. Самые пессимистичные представления подтверждаются и археологическими данными. Но последние только показывают, что у многих людей VI в. было оружие и его владельцы не расставались с ним до могилы. Часто ли они его использовали, чтобы уничтожать других, — вопрос толкования. Еще в XVIII в. дворяне всегда ходили при шпаге, имея весьма мало поводов ее обнажать! Напротив, литературные источники утверждают, что рыцари XI в. были особо воинственными — однако они никогда не укладывали боевое снаряжение вместе с собой в землю. Интерпретировать погребальные обычаи в социальных терминах очень рискованно.

Судя по тем немногим данным, которыми мы располагаем, представляется, что, когда в меровингскую эпоху два индивида ссорились, на самом деле силой оружия спор разрешался лишь в исключительных случаях. В римской традиции обычным и предпочтительным средством разрешения конфликтов был судебный процесс. Причем известно, что графский mallus, епископский и королевский суды функционировали. Просто реалии правосудия немного изменились.

Действительно, чтобы судебная система заработала, нужно было три условия. Прежде всего, перед судом должны были предстать обе тяжущиеся стороны. Поскольку у церкви и публичных властей редко имелись возможности принудить их к этому, приходилось рассчитывать на добрую волю подсудимых или на давление общества. Далее, всеобщий характер законов умер вместе с империей, и Галлия отныне имела дело с персональным правом. Иными словами, римлянина могли судить только на основе римского права, франка — салического закона, клирика — канонического права… Когда в процессе участвовало два лица с разным статусом или происхождением, надо было договариваться, какой кодекс применять. Чтобы ограничить риск путаницы, меровингские государи отчасти вводили территориальное право в форме отдельных ордонансов, распространяющихся на всех подданных. Но эти тексты не составляли законченной системы. Наконец, даже если процесс возбужден и кодекс найден, судебное учреждение еще должно было согласиться разрешить тяжбу. Парадоксальным образом система «стопорилась» чаще всего в этом пункте. Ведь судья, чтобы не наживать врагов, часто избегал вынесения приговора виновной стороне и предпочитал организовать примирение.

Так что, даже когда процесс был проведен по всей форме, вынесенный приговор почти никогда не соответствовал букве закона. Похоже, скрупулезно соблюдали законность только судебные соборы. Со своей стороны светские судьи раннего средневековья предпочитали использовать право скорей как источник вдохновения, чем как абсолютный критерий. Даже меровингские короли, когда выступали в качестве судей, забывали собственные ордонансы и предпочитали искать компромиссный мир. Можно задаться вопросом, что побуждало государей заниматься законодательством, если они знали, что использоваться законы не будут? Несомненно надо предположить, что ими двигали соображения престижа. По римской традиции принцепсу следовало быть законодателем. Меровингский король выполнял долг, с некоторой гордостью и, вероятно, немалой долей фатализма.

Таким образом, настоящую драму для меровингского общества создавало не отсутствие государственного правосудия, а прорехи в нем. Этот институт функционировал только в случаях, если тяжущиеся стороны соглашались подчиниться его решению или если ставка была столь значительна, чтобы приходилось вмешаться королю. Такое правосудие распространялось прежде всего на сильных, защищая или обвиняя их. Но оно демонстрировало неспособность защитить слабых, то есть тех, для кого доступ к монарху, чиновникам или епископам был затруднен{98}.

Любая несостоятельность центральной власти побуждает общество искать альтернативные способы защиты индивида. По мнению социологов, обычно эта цель достигается благодаря формированию больших групп индивидов, объединенных родством или географической близостью. Подобные структуры в самом деле обеспечивают защиту за счет их численности. К тому же в обществах со слабой центральной властью, естественно, существует тенденция к повышенной оценке понятия чести. Она порождает солидарность, которая структурирует группу и обязывает ее защищать каждого из членов. Агрессию против одного индивида вся его группа воспринимает как посягательство на честь. Этот ущерб должен быть восполнен достойным жестом, то есть местью группе, к которой принадлежит нападавший, или получением компенсации, которая может принимать разнообразные формы.

Меровингская Галлия со слабыми государством и церковью идеально вписывается в эту модель. Известно, что группы индивидов, защищающих друг друга вне всякого институционального контекста, были там многочисленны. В аристократических семействах такие множества включали всех родственников и обычно называются немецким словом Sippen. Но те же реакции самозащиты с давних пор усвоили и последние роды римских сенаторов. Магнатов также окружали вооруженные дружины, солидарно ответственные за честь сеньора. Что касается более слабых, определенную безопасность им обеспечивали «соседские отношения», поскольку жители одного населенного пункта или виллы взаимно защищали интересы друг друга.

Когда во франкском мире семья или община полагали, что потерпели ущерб, они считали, что честь обязывает их отомстить. Враги могли в свою очередь нанести ответный удар. Обычно такое насилие было дифференцированным: похищение компенсировалось похищением, убийство — убийством. Дело быстро заканчивалось. Но когда мщение воспринималось как чрезмерное, все мстители «закусывали удила», и дело могло дойти до массового столкновения двух групп — до того, что франки называли «файда». Этот механизм под названием вендетта встречается и в некоторых современных обществах, считающих защитные возможности государства недостаточными или отвергающих их.

То, что иногда называют «файдовой системой»{99} Меровингов, не следует считать признаком социального хаоса. Напротив, это был хитроумный механизм, вынуждавший стороны обдумывать последствия своих действий и сознательно выбирать путь насилия или путь примирения. На практике страх перед контрударом часто побуждал потенциального агрессора соблюдать известную сдержанность. Это равновесие осторожности создавало безопасность, какой не мог обеспечить закон.

Механизм мести, мы настаиваем на этом, был нормальной реакцией общества на недееспособность правосудия и властей. Значит, эта форма урегулирования конфликтов не обязательно происходила из лесов первобытной Германии. Чрезвычайно большое значение придавали чести еще архаические средиземноморские общества, и она вновь стала важной ценностью в Риме при вырождающейся империи IV–V вв. Правда, варварским племенам возможности этой системы были знакомы лучше, чем римлянам. И франки принесли в Галлию не столько институты мести, сколько лексикон, позволяющий их описывать. Так, faide (файда), haine (ненависть), guerre (война) — слова германского происхождения, перешедшие в латынь прежде, чем их включили во французский язык.

Что касается урегулирования конфликтов, единственной чертой варварских королевств, которую можно признать оригинальной, было признание государством своей слабости в этой сфере. Так, франки допускали по закону существование групп парасудебной защиты. Поскольку запретить их было невозможно, меровингский король пытался уменьшить масштаб насилия, которые они совершали. Ради этого он соглашался на отказ от роли судьи, становясь арбитром.

Действительно, тяжущимся сторонам предлагались на выбор несколько решений. Первым и самым распространенным была выплата штрафа (композиции). Чтобы предотвратить месть, группа могла предложить другой группе, которой нанесла вред, определенную сумму. По совершении выплаты оба антагонистических сообщества должны были признать, что они в расчете, и возобновить мирные отношения. Поскольку первоначальным оскорблением часто было убийство, эта сумма получила название вергельд («цена человека»). Таким образом, салический закон устанавливал вергельд за каждого человека в зависимости от пола, социального статуса, возраста и положения. Тем самым жизнь воина, близкого к королю, или свободной беременной женщины охраняла угроза крупного штрафа. Напротив, старого раба защищал вергельд всего в несколько монеток. В самом деле, каждый знал, что степень оскорбления, нанесенного группе, варьируется в зависимости от статуса индивида, подвергшегося агрессии. Учитываться должна была и природа нападения. Так, когда грубиян задирал платье женщине, салический закон оценивал размер штрафа в зависимости от того, была ли одежда поднята до икры, до колена, до ляжки или еще выше…

В отношении других негосударственных (или отчасти государственных) механизмов регуляции насилия нельзя точно сказать, инициировали ли их пуск в ход король, церковь или германский обычай. Это относится к судебному поединку. В случае противоречивых показаний по одному и тому же делу судья мог потребовать от противников сойтись на ристалище. Эта практика, вероятно, восходила к языческой древности, но допускала многочисленные параллели с Ветхим Заветом. В конце концов, если было известно, что Бог христиан дает победу тем, кто прав, почему было не прибегнуть к его услугам?