Чтение онлайн

Прежде всего отец снабдил Брунгильду личным имуществом, которое должно было остаться ее собственностью и в новом, семейном очаге. В этот багаж, должно быть, входил комплект нарядов и украшений, который позволил бы девушке соответствовать своему рангу, пока этот набор не пополнит муж. Среди предметов первой необходимости были и «одушевленные вещи», то есть рабы, которых Атанагильд передал в собственность Брунгильде. В состав этой челяди входила неизменная кормилица, каких вестготские короли отправляли за рубеж со своими принцессами [16] , а также некоторое число рабов обоего пола, способных выполнять разные дела в домашнем хозяйстве [17] . Став королевой, Брунгильда, похоже, посадила некоторых своих готских рабов на землю под Кёльном, которую им было поручено освоить {120} .

Далее, Атанагильд обязательно должен был дать прямое приданое, то есть богатства, которым следовало остаться личной собственностью Брунгильды даже в случае, если бы управление ими было доверено Сигиберту. Меровинги, похоже, не придавали большого значения тому, чтобы родители обеспечивали дочерей приданым, но вестготы, больше приверженные римскому праву, считали это важным элементом брака {121} . Увы, ни один источник не описывает, из чего состояло приданое Брунгильды. Однако Григорий Турский между делом сообщает, что Сигиберт вне всякого военного контекста стал властителем местности в Севеннах, ранее принадлежавшей вестготам; это место называлось Аризит и включало пятнадцать приходов {122} . [18] Может быть, эта маленькая территория, зависевшая от Нимского диоцеза и находившаяся на границе королевств Испании и Австразии, составляла приданое или часть приданого Брунгильды.

Пятнадцать приходов, если это действительно была переданная часть вотчины, составляли существенное приданое, но назвать его особо выдающимся было бы нельзя. Атанагильд, которому угрожали в собственном королевстве, едва ли стал бы ослаблять свои позиции, соря подарками. Предложение руки Брунгильды само по себе было щедрым даром, которое Сигиберту надлежало оценить по достоинству. В самом деле, старание супруга хорошо управлять приданым жены свидетельствует, что он ценит свой брак; а ведь Сигиберт проявил особую заботу об Аризите, сделав его епископством и назначив туда прелатом перебежчика из королевства бургундов, человека, которому полностью доверял{123}. Через несколько лет этот севеннский округ утратил епископскую кафедру, но был доверен епископу Далмацию Родезскому, верному союзнику короля Австразии{124}. Судя по всему, Аризит в глазах Сигиберта имел важность, которая не сводилась просто к стратегическому значению этого места или к налоговым поступлениям с него.

Организация государственной свадьбы

Прибыв в Австразию после долгой дороги, Брунгильда действительно могла убедиться: нельзя сказать, что будущий супруг недостаточно ценит ее. Чтобы ее почтить, Сигиберт пригласил на свадьбу всех высших сановников королевства {125} . Этих людей звали Гунтрамн Бозон, Урсион, Бертефред, Динамий, Луп, Бодигизил, Иовин, Муммолин или Кондат [19] . Брунгильда вскоре научится их узнавать, некоторых ценить, а других опасаться. По такому случаю прибыли и епископы ближних местностей [20] . Конечно, свадьба еще не считалась таинством, и каноническое право иногда осуждало появление клириков на этих мирских собраниях. Но, поскольку новобрачная была арианкой, прелаты могли прибыть на свадьбу с лучшими намерениями, утверждая, что намерены проповедать еретичке католическое учение. Поэтому Брунгильда могла встретить здесь таких влиятельных людей, как Ницетий Трирский или Эгидий Реймский.

При этом варварском дворе, в окружении людей, носящих меч или митру, поэт Венанций Фортунат чувствовал себя довольно неуютно {126} . Кстати, что здесь делал этот италиец, уроженец Равенны и подданный Византии? Исследователи теряются в догадках. В своих произведениях он уверяет, что прибыл во франкский мир, дабы почтить святого Мартина {127} . [21] Однако переход через Альпы в разгар зимы и дорога через Трир весьма нехарактерны для паломника, направляющегося в Тур {128} . Подозрения усиливаются, когда узнаешь, что Фортуната в дороге сопровождал франкский дипломат Сигоальд, получивший от дворца подорожную (evectio), то есть документ, позволявший бесплатно пользоваться почтовыми лошадьми [22] . Похоже, присутствие Фортуната на свадьбе Брунгильды далеко не было счастливым совпадением, а, напротив, стало результатом активной и сознательной подготовки. Действительно, очень вероятно, что, когда в Австразии узнали об успехе посольства Гогона, двор начал спешно искать «тамаду» на свадьбу, намеченную на весну. Послали заказ в Италию, где остроумцев было еще много. В свое время Хлодвиг выписал с полуострова кифареда, которого ему прислал Теодорих Великий. В 566 г. у византийцев не было никаких оснований отказывать в подарке Сигиберту, их официальному союзнику.

Также понятно, почему Фортунат, приобретя в Галлии определенную репутацию, предпочтет забыть конкретные цели своего прибытия: лучше ссылаться на благочестивое паломничество, чем признавать себя драгоценной безделушкой, присланной по дипломатической почте. Тем не менее присутствия этого поэта достаточно, чтобы можно было сделать некоторые выводы об организаторах свадьбы. Ведь из нескольких австразийцев, поддерживающих постоянные связи с Италией, самым авторитетным несомненно был епископ Ницетий Трирский. За несколько лет до того одному из своих италийских корреспондентов он заказал работников-специалистов, и они, так же как Фортунат, были переправлены под защитой посольского права{129}. С другой стороны, епископ Трирский входил в число покровителей молодого Гогона{130}, привезшего Брунгильду из Испании. По всей вероятности, он и был настоящим организатором свадьбы.

Опишем в нескольких словах любопытную фигуру Ницетия, находившегося тогда в зените карьеры. Сорок лет назад, когда он был мелким аквитанским клириком, король Теодорих I выбрал его, когда искал епископа в большой город на Мозеле. Потом, во времена, когда структура молодой франкской церкви только формировалась, Ницетий принял участие в больших соборах — Клермонском в 535 г. и Орлеанском в 549 г. Тогда этот прелат приобрел солидную репутацию человека строгого и непримиримого. Когда в 550-х гг. франкские аристократы женились на родственницах, слишком близких на взгляд ревнителей новой канонической дисциплины, Ницетий их беспощадно отлучал. За это он навлек на себя гнев короля Теодориха, возмущенного, что простой клирик оскорбляет его лендов. Епископа Трирского порицали и некоторые коллеги, обеспокоенные подобной суровостью, возможно, чрезмерной с точки зрения права и уж точно неблагоразумной{131}. Порой Ницетию приходилось расплачиваться за подобную негибкость: в 561 г., выйдя из терпения, Хлотарь I ненадолго отправил его в ссылку{132}.

Несмотря на упрямый характер, Ницетий Трирский умел стать необходимым разным государям, царствовавшим в восточной части Regnum Francorum. Во времена, когда Меровинги вели нескончаемые войны в Италии — то с остготами в интересах империи, то с имперцами в собственных интересах, — короли нуждались в информаторах. А ведь у Ницетия была целая сеть друзей и корреспондентов по всему пути от Трира до Константинополя. Теологические познания епископа Трирского оказались также полезными королям Австразии для ведения большой европейской дипломатии. Когда в начале 550-х гг. император Юстиниан как будто отступил от халкидонской ортодоксальности в деле «Трех глав», Ницетий написал ему длинное письмо, призывая вернуться к вероучению в духе первых четырех вселенских соборов{133}. Конечно, в своей путаной аргументации Ницетий исходил из того, что монофизиты и несториане придерживаются одних и тех же мнений по христологическому вопросу, что не могло не вызвать у императора улыбку, если это письмо все-таки дошло до него. Тем не менее даже при своих ограниченных возможностях и невежественном энтузиазме епископ Трирский способствовал примирению Востока и Запада, укрепляя военный союз между империей и франками. Впоследствии этот прелат, очень ловкий в «политике качелей», укреплял и связи между франками и лангобардами в ущерб интересам Византии{134}. Вероятно, свадьба Брунгильды в 566 г. стала дипломатическим шедевром Ницетия: в то время как вступление короля Австразии в брак с дочерью Атанагильда было жестом, враждебным по отношению к империи, епископ добился — неизвестно, каким образом, — чтобы византийцы предоставили поэта, который прославит это событие.

Бракосочетание Сигиберта и Брунгильды было пышным. Не пренебрегли ничем, чтобы гости чувствовали себя на «свадьбе, достойной цезарей»{135}. Этой неслыханной демонстрацией богатства Сигиберт рассчитывал прежде всего показать, насколько смехотворными были импровизированные браки других франкских королей — его братьев. Но, может быть, он мечтал бросить вызов и настоящим цезарям, то есть императорам Византии. Так что драгоценной посуды и дорогих блюд было в избытке. Нужно было поразить умы. Для этого Фортунату заказали эпиталаму — свадебное стихотворение, какие некогда были очень в ходу в Риме, но в меровингской Галлии почти вышли из употребления. Обращение к устаревшей поэтической форме было попыткой воскресить античность — как в эстетическом, так и в политическом плане. Сознавая сложность задачи, италийский поэт взялся за работу во время перехода через Альпы. Так что в день свадьбы Сигиберт и Брунгильда смогли услышать завершенное произведение, написанное в их честь.

В стихотворении из более чем ста сорока строк молодой Фортунат показал возможности своего таланта. С самого вступления присутствующие перенеслись в античную атмосферу, где порхали римские боги. Венера и Купидон пели хвалу Брунгильде и Сигиберту, а Марс направлял к ним франкскую знать{136}. Всю сцену освещало косматое Солнце, окруженное, как полагалось, несколькими нимфами и прочими нереидами.

Нельзя сказать, чтобы эта картонная мифология была по вкусу каждому. Конечно, древнеримскую религию уже никто не исповедовал. Но в Галлии, отныне христианской, богам места уже не было, даже в качестве литературных условностей. А Фортунат в 566 г. еще плохо понимал парадоксы франкского мира, для которого времена идолопоклонничества закончились слишком недавно, чтобы языческие боги могли быть предметом для шуток. Позже он, лучше изучив вкусы своей аудитории, подобных ошибок не допустит. В дальнейшем творчестве он очистит Олимп от его неуместных божеств, и освободившиеся места в эфире займут галльские святые, куда более подходящие для приличного общества.

А пока что италийский поэт ни в чем себя не ограничивал. В своей эпиталаме он сочетал изощренные аллюзии с редкостными словами, чередовал вычурные шаблоны и малопонятные стилистические фигуры, то дело заимствуя какие-нибудь приемы у Сидония Аполлинария или у Клавдиана{137}. Читатель нашего времени вполне может увязнуть в этом стихотворном сиропе. Кстати, Огюстен Тьерри не увидел в этом стихотворении «никаких иных достоинств, кроме того, что это был один из последних и бледных отблесков прекрасного римского духа»{138}. Но рассуждать — так значит не замечать самого важного. Во-первых, просвещенные люди VI в. обожали подобные литературные фантазии, и влияние последних на моду оспаривать невозможно. Во-вторых, для слушателей 566 г. эта эпиталама была не чисто литературным развлечением и не просто интермедией на свадебном пиру. Прочтенное в присутствии всей высшей аристократии королевства — и, вероятно, части епископата, — это произведение должно было послужить пропаганде режима. Заказчики, конечно, дали Фортунату обязательный тематический набор, и тем более можно восхититься виртуозностью, с какой он его освоил, надолго упрочив свой успех.