Чтение онлайн

Однако для найма варваров ради обороны от внешних врагов и содержания на службе чиновников для защиты от внутренних врагов требовались деньги, колоссальные, каких обычные ресурсы империи выплачивать не позволяли. Поэтому, чтобы выйти из финансового кризиса, император Диоклетиан (284–305) решил провести глубокую реформу фискальной системы. Не повышая сумм обложения, он начал борьбу с уклонениями от уплаты налогов и попытался сократить стоимость их сбора. В рамках нового режима каждый свободный человек в империи отныне должен был платить два налога — подушный (capitatio) и поземельный (jugatio). Оказалось, что этот поземельный сбор довольно просто взимать с крупных собственников, но куда затруднительней — с мелких, которые постоянно избегали выполнения своего долга, скрываясь от сборщиков. Поэтому государство решило запретить мелким крестьянам покидать свое хозяйство. Кроме того, из соображений экономии император велел, чтобы деньги с мелких крестьян окрестных земель собирали и перечисляли государству богатые землевладельцы. Если нотабль отвечал своим добром за общую сумму, причитающуюся с крестьян, можно было не сомневаться, что он будет неумолим при ее взыскании.

В среднесрочной перспективе фискальная реформа Диоклетиана имела неожиданные последствия. Действительно, юридически мелкий крестьянин оставался свободным человеком. Но в повседневной жизни налоговая кабала обрекала его на социальную, а потом на социально-экономическую зависимость от магната. Так формировался класс полузависимых земледельцев, «колонов», появление которых ознаменовало глубокий раскол в западном обществе.

Тем не менее повышенные подати, каких потребовали от хрупкой экономики, повлекли за собой различные последствия. Они либо приводили к уклонению от налогов или к восстаниям (действительно, восстания багаудов никогда не были столь многочисленными, как в IV или V вв.), либо вынуждали производителей находить пути повышения рентабельности. В самом деле, крупные собственники под нажимом сборщиков налогов постепенно поняли, что в условиях олигантропии экстенсивное хозяйствование, основанное на массовом рабстве, неминуемо ведет к разорению. Рабство, с которым было связано слишком много традиций и интересов, правда, не отменили, но все больше рабов «сажали на землю», то есть давали им клочок земли, чтобы они его интенсивно возделывали. Большая часть продуктов от этих хозяйств, естественно, причиталась собственнику, но, чтобы побудить посаженного на землю раба хорошо работать, хозяин обещал оставлять ему часть прибыли. За счет доходов с этого пекулия, владение которым ему гарантировалось, тот имел возможность выкупить себя.

Улучшение судьбы рабов стало несчастьем для мелких свободных крестьян. Действительно, при новой системе было трудно провести различие между посаженным на землю рабом, выплачивающим хозяину «арендную плату», и свободным крестьянином, выплачивающим все налоги крупному собственнику. Путаницы здесь становилось все больше, а термин «колон» отнюдь не способствовал прояснению личного положения. Так возникла новая социально-экономическая система, где землю dominus (господина и собственника) возделывали зависимые держатели с разным статусом (свободные, полусвободные и рабы). Эта модель эксплуатации, которую обычно называли виллой, во времена Брунгильды стала преобладающей; в свое время ее прямой наследницей станет феодальная сеньория.

Ужесточение имперской фискальной системы оказало разлагающее воздействие и на города. Курии с давних пор управляли местными институтами бесплатно. Императору бывало достаточно время от времени давать какому-нибудь нотаблю почетное звание, чтобы все хорошее общество воспламенялось духом соперничества: куриалы были готовы не жалеть времени и денег в обмен на почести и карьерные перспективы. Но с конца III в. имущество этих нотаблей, уже и так сократившееся из-за экономического кризиса, поставила под дополнительную угрозу новая налоговая система. В самом деле, император потребовал от куриалов служить сборщиками налогов, гарантировать собственным имуществом взимание всей суммы некоторых местных податей, бесплатно чинить дороги и мосты… Провинциальные нотабли начали уклоняться от этого. Должности, прежде считавшиеся почетными (honores), теперь воспринимались как бремя (munera). Курии незаметно начали пустеть. Император попытался помешать происходящему, запретив богачам оставлять свои должности, но это распоряжение лишь усугубило непопулярность института. Римское государство не сумело остановить дезертирство из муниципальных советов и было вынуждено прибегнуть к помощи чиновников, чтобы обеспечить управление на местах. С IV в. настоящим главой города почти везде был государственный служащий, назначенный императором. Форма его наименования и его титул многократно варьировались, пока к 470 г. не утвердилось название «граф города». Должность такого графа-чиновника по-прежнему сохранялась в меровингские времена.

При всех потрясениях, которые вызвала в обществе требовательная налоговая служба поздней империи, она позволила Римскому государству вновь получить значительные ресурсы. Император Константин использовал часть этих финансовых средств для перечеканки монеты, ослабленной на протяжении века девальваций. Прежние монеты заменили новой — солидом. Это золотое «су» весом 4,5 г внушало доверие и позволило оживить средиземноморскую торговлю. На Западе его использовали как базовую единицу в торговых расчетах по самый VIII в. А под греческим названием номисма константиновская монета оставалась главной монетой Византии по XI в.

Церковь как наследница империи

В IV в. Римская империя пережила потрясение совсем иного характера, когда в 313 г. в ранг легального культа возвели христианство, а в последующие десятилетия придали ему статус государственной религии. Почти на два века церковь стала составной частью империи, и ей предстояло перенести некоторые важные элементы римского мира в раннее средневековье.

Прежде всего, новая религия несла на себе отпечаток породившей ее цивилизации. Возникшее на римском Востоке, испытавшем немалое влияние городского феномена, христианство выглядело религией города. С IV в. почти каждый город имел своего епископа, область окормления которого совпадала с территорией, находящейся под городским управлением. Церковная иерархия тоже приспосабливалась к географии римской власти, поскольку административному центру провинции полагался митрополит, отвечавший за церковную провинцию. Что касается двух великих столиц империи, Рима и Константинополя, то в каждой из них была кафедра патриарха, претендовавшего на статус вселенского. Сеть епископств передала варварскому средневековью римскую логику организации пространства — просто потому, что она сохранилась после распада светских структур.

Во-вторых, никто не мог спорить, что триумф христианства в IV и V вв. был обеспечен Римским государством. Чтобы содействовать новой религии, императоры издавали поощрительные законы, жаловали налоговые льготы, дарили земли и строили роскошные базилики.

Церковь могла сколько угодно заявлять, что кесарю следует отдавать кесарево, а Богу Богово, но клирики не могли не знать, сколь многим обязаны светской власти. Такое покровительство императора делало допустимым его некоторое вмешательство в церковные дела. Действительно, в силу своего титула «великого понтифика» император претендовал на контроль над всеми культами и не желал выпускать из-под своего контроля христианство. Так, только государь имел полномочия созывать соборы, в которых принимали участие все епископы империи и которые мы не совсем удачно называем экуменическими («вселенскими»). Кроме того, в течение IV в. император присвоил себе право участвовать в определении правоверия (ортодоксии). В 325 г. Константин выступил за полное равенство между Отцом и Сыном в Троице; в начале 360-х гг. его сын Констанций II, напротив, призвал христиан признать верховенство Отца; наконец, в 380 г. Феодосии I в свою очередь издал закон, восстанавливавший равенство всех трех Божественных лиц. Конечно, епископат не всегда подчинялся предписаниям монарха, но власти благодетельного и изумительно щедрого повелителя трудно было отказать. Когда в 385 г. святой Мартин Турский посмел оспорить у императора право судить еретика, большинство коллег посчитали его оригиналом.

Таким образом, раннее средневековье унаследовало от поздней античности представление, что церковь и государство, не сливаясь полностью, чрезвычайно близки друг другу. Брунгильда в свое время сумеет воспользоваться этим имперским наследством, взяв под контроль галльский епископат. Правда, статус высшего духовенства с римской эпохи был довольно неоднозначным. Теоретически епископ избирался clero et populo [клиром и народом (лат.)], то есть собирались епархиальный клир и светские нотабли общины, чтобы совершенно независимо назначить своего нового прелата. Но на практике император содействовал назначению компетентных, по его мнению, людей, а также без колебаний изгонял или смещал епископов, которые ему мешали или которых он считал недостойными. Может быть, клирики в эпоху империи и не были чиновниками в строгом смысле слова, но во многих отношениях статусы тех и других были близки. Разве церковь не заявляла, что является militia Dei, то есть состоит на «службе Господа»? Возникал соблазн увидеть в ней третью корпорацию государственных служащих наряду с militia togata (администрацией) и militia armata (армией).

Кстати, при случае Рим использовал христианство в интересах своей дипломатии. Так, когда в 376 г. готский вождь Фритигерн попросил у императора покровительства, Валент предоставил ему таковое в обмен на крещение{32}. Таким образом, народ дунайских варваров стал христианским в знак союза с Римом. Что совершенно естественно, вестготы усвоили вероисповедание своего покровителя. А ведь император Валент считал, как и многие его современники на Востоке, что Христос на самом деле имеет божественную природу, но его могущество немного меньше, чем у его Отца. Вестготы, не зная этого, усвоили представление о Троице, которое в 381 г. на втором вселенском соборе будет осуждено как еретическое. Так что мнимое «германское арианство» было только непроизвольным следствием императорской дипломатии. И если вестготская монархиня Брунгильда когда-то окажется «еретичкой» в глазах римлян Галлии, то потому, что ее предки некогда обратились в религию римского императора.

Дебаты об ортодоксии в IV и V вв. несомненно были страстными — настолько, что некоторые дерзкие клирики даже оспаривали авторитет светской власти. Однако, если забыть об этом поводе для споров, похоже, что обычно между императорами и церковниками царило согласие. Константин и его преемники проявили незаурядную мудрость, не навязывая духовенству обязанности, а предоставляя ему права. Так, церкви было позволено ведать масштабными благотворительными делами, кормить узников и выкупать пленных, взятых в ходе римских войн. Епископы поспешили принять на себя эту миссию, соответствовавшую духу евангельского послания. И император мог радоваться, что эти задачи, возлагавшиеся когда-то на муниципальные курии, взяли на себя клирики. Конечно, деньги по-прежнему поступали из того же источника — от аристократии. Ведь вместо того, чтобы возводить фонтаны в рамках гражданского эвергетизма, нотабли теперь благочестиво передавали свое состояние церкви, а та использовала его для постройки приютов. Одна парафискальная система сменила другую.

Сознательно или нет, государство в Риме во многих сферах перекладывало свои функции на церковь. Наиболее показателен, возможно, пример судов. Действительно, с начала IV в. императоры предоставили епископам право вершить суд, который позже получил название episcopalis audientia [епископский суд]. Поскольку судьями по гражданским или уголовным делам могли быть только чиновники, сфера компетенции прелатов оказалась ограниченной процессами между соглашающимися сторонами. В этих мелких тяжбах епископ лишь изредка выносил приговор, подлежащий исполнению; чаще он предлагал посредничество или переговоры с целью мирного разрешения конфликта, что избавляло его от необходимости прибегать к суровым наказаниям. Таким образом, episcopalis audientia внесла в римскую систему изрядную долю того арбитражного судопроизводства, которое прежде каралось как незаконное. Императоры поощряли его появление, потому что оно позволяло бесплатно прекращать насилие и ослаблять социальное напряжение, на пресечение которых столько сил прежде тратили оплачиваемые государственные служащие.