Чтение онлайн

Освободившись, Колумбан сразу же направился к нейстрийскому двору, где Хлотарь II принял его с симпатией, но без чрезмерного энтузиазма. В 609/610 г. сын Фредегонды пытался сохранить мир с Брунгильдой, а прием изгнанника был, конечно, не лучшим средством для этого.

Однако Колумбан добился, чтобы его сопроводили до Австразии. Этот путь привел его в Париж — город, похоже, с 595 или 600 г. снова ставший неделимым, а потом в Mo, где он завязал новые дружеские связи с аристократией{892}. Наконец он предстал перед Теодобертом II, у которого попросил права идти проповедовать в чужие земли. На языке Колумбана это значило, что он просит землю для основания монастыря, и король это отлично понял. Колумбан остановил свой выбор на Брегенце, поселении на Боденском озере, не очень далеком от границы с Бургундией. Теодоберт II, пишет Иона, рассматривал Колумбана как «трофей, взятый у противника»{893}, который надо выставлять. В самом деле, образ несправедливо гонимого божьего человека мог пригодиться австразийской пропаганде, все более враждебной по отношению к Брунгильде.

Тем самым на последующие века королева приобрела мрачную репутацию. Ее обвиняли в том, что она изгоняла и убивала святых. В действительности Брунгильда осудила Дезидерия Вьеннского и Колумбана Люксёйского не затем, чтобы сокрушить церковь. Напротив, во всяком случае официально, она действовала во благо реформ. Дезидерий представлял самые архаичные тенденции в «белом» духовенстве, а Колумбан — самую революционную в монашестве. Изгоняя этих людей, королева только старалась удержать усилия по модернизации церковных структур на золотой середине. И, естественно, руководствовалась при этом собственными интересами.

Если публично приверженность к установленной церкви Брунгильда демонстрировала не раз, пусть не обязательно искренно, то проявления ее личного благочестия найти трудней. Но существовала ли в раннем средневековье реальная разница между интимной верой индивида и показными выражениями его рвения? В случае Брунгильды даже самые личные поступки приобретали политическое измерение.

Так, похоже, королева читала благочестивую литературу. В 597 г. она просила Григория Великого прислать ей религиозное произведение (хотелось бы знать название), и он передал ей экземпляр через диакона Кандида{894}. Может быть, Брунгильда действительно хотела познакомиться с неким произведением, известные копии которого находились только в Риме. Но она вполне могла также знать, что папа предоставляет книги только лучшим корреспондентам. Если просьба Брунгильды была удовлетворена, она символически вошла в круг друзей Григория Великого.

Как и многие ее современники, королева особо почитала реликвии. В 595 г. Хильдеберт II получил из Рима «ключ святого Петра», то есть нечто вроде ковчежца, содержащего немного железных опилок, которые были соскоблены с цепей, когда-то сковывавших апостола{895}. Апостолический престол довольно регулярно отправлял такой подарок монархам, покровительством которых хотел заручиться. В следующем году Брунгильда уже лично просила папу прислать ей реликвии святого Петра и святого Павла. Папа согласился, но потребовал, чтобы эти предметы были выставлены в церкви. В самом деле, многие христиане хранили реликвии у себя в жилище, из соображений престижа, а то и в мешочке, повешенном на шею, чтобы обеспечить себе их постоянное покровительство. Видимо, Григорий опасался, что королева так и поступит{896}.

Несмотря на связи с римскими святыми, молиться Брунгильда, похоже, предпочитала Мартину Турскому. В самом деле, солдат, поделившийся плащом с нищим, был главным покровителем франкской монархии и патроном города, с которым королеву связывали важные интересы. Но, может быть, Брунгильда испытывала к Мартину личную признательность за то, что он защитил ее в Руане в тот день 576 г., когда ее преследовал Хильперик и она укрылась в часовне, посвященной этому святому. В честь Мартина королева в 590-х гг. начала строить церковь близ Отёна при поддержке епископа Сиагрия. Это здание было завершено в 602 г., и Брунгильда добилась для него всех привилегий, какие мог даровать Рим{897}. Церковь украсили с особой заботой{898}, и было предусмотрено, что она останется под властью франкской монархии. Брунгильда, по всей вероятности, рассчитывала, что там будет находиться ее гробница, как и гробница Теодориха II. В самом деле, после истории с паллием Отён мог выглядеть религиозной столицей королевства. К тому же гробница в церкви святого Мартина дала бы Брунгильде возможность не соседствовать с Гунтрамном в Шалоне или с Фредегондой в Париже. Может быть, разные ветви династии и не вели меж собой войну на истребление, как иногда пишут, но они предпочитали не контактировать даже в вечности.

Смерть Сиагрия, вероятно, сорвала этот план. Действительно, Брунгильда забросила Отён и стала отдавать предпочтение Оксеру, где епископ Дезидерий стал ее советником [170] . Королева совершила ряд дарений и обменов землями в пользу местной церкви. Дезидерий воспользовался этим неожиданным богатством, чтобы перестроить Оксерский собор с явным намерением сделать его похожим на церковь, которую выстроил в Отёне Сиагрий. «Огромная сводчатая апсида, отделанная золотом и мозаиками, блеск которых был прекрасней всего» {899} , должна была свидетельствовать, что верховенством теперь обладает не тот город, а этот. А Брунгильда для украшения нового собора отдала чашу из оникса, отделанную золотом {900} .

Пышность Оксера объясняется тем, что там жила королева, но еще и тем, что теперь она решила там упокоиться. Так, в «Деяниях епископов Оксерских», составленных в каролингскую эпоху на основе архивов местной церкви, содержится несколько ценных фрагментов завещания Брунгильды [171] . Она попросила, чтобы ее похоронили в церкви святого Германа, и отказала этому храму значительное количество серебряных изделий. Большинство преподнесенных сосудов, судя по украшению, имели античное происхождение либо были получены в подарок от Византии. Таким образом, Брунгильда опустошила личную сокровищницу ради церкви, где найдет последнее пристанище, — ведь этой мирской посуде предстояло служить дискосами или потирами. В целом вес завещанного достигал 119 фунтов 5 унций, то есть около сорока килограммов чистого серебра {901} .

Почему королева выбрала последним пристанищем церковь, освященную в честь святого Германа? Конечно, следует признать, что этого мы не знаем. Но Герман Оксерский в V в. принял участие в распространении христианской религии в Британии, прежде чем на остров вторглись англосаксы. Может быть, Брунгильда, которая способствовала новому обращению этих территорий, хотела прибегнуть к посредничеству святого, принимавшего близко к сердцу участь обитателей земель за Ла-Маншем?

«Деяния епископов Оксерских» также сообщают, что при епископе Дезидерий та же церковь святого Германа получила землю в дар от «королевы Ингунды». Каноники IX в., делавшие эту запись, видели хартию, но затруднились с идентификацией дарительницы. Поскольку Дезидерий был епископом в 605–623 гг., они предположили, что это была жена Хлотаря II. Но у короля Нейстрии никогда не было супруги с таким именем. Единственной «королевой Ингундой» во франкском мире была жена Хлотаря I, умершая задолго до этого периода и не проявлявшая никакого интереса к Оксеру. Скорей соблазнительно предположить, что Брунгильда, выбирая последнее пристанище, пожелала почтить в завещании память своей дочери Ингунды, королевы вестготов, чье тело покоилось далеко, в византийской земле. В самом деле, известно, что Брунгильда просила монашеские общины, которым покровительствовала, молиться за душу дочери [172] .

Если дело было так, волю королевы не исполнили. Оксерская церковь с удовольствием приняла драгоценные сосуды и земли, но память об Ингунде была утрачена. Что касается Брунгильды, ее не похоронят в церкви святого Германа Оксерского и ни в одном из зданий, которые она строила или обогащала.

В раннем средневековье власть имущие питали страсть к игре. Ни возраст, ни порицания со стороны церкви не отвращали их от этого. Королева Радегунда, удаляясь в монастырь, оставила в миру украшения и драгоценные одежды, но не пожелала расставаться с набором костей; монахини в монастыре Святого Креста в Пуатье по-прежнему резались в азартные игры{902}. А в 605 г. майордом Протадий, которого называли любовником Брунгильды, играл в кости у себя в палатке, когда солдаты из партии знати пришли его убивать{903}. У некоторых игру не прерывала даже смерть. Так, около 625 г. одного короля Восточной Англии похоронили вместе с принадлежностями для игры, и близкие положили в его руку одинокую шашку, видимо, имевшую для него особое значение{904}. Другой англосаксонский князь, могилу которого нашли в 2003 г. в Приттлевелле, в Эссексе, тоже был погребен вместе с двумя великолепными вересковыми костяшками{905}.

Никогда не выходить из игры — на это надеялись властители, и именно эта судьба постигла Брунгильду. В самом деле, игра воплощала досуг и общение, состязание и риск; она одновременно 'определяла принадлежность к элите и символизировала ее. Ведь ее правила, естественно, отражали определенную жизненную философию. В древнем Китае начинающие полководцы играли в го, чтобы научиться контролировать обширную территорию и подавлять инициативу противника. На классическом средневековом Западе игра в шахматы будет символизировать поединок двух обществ в полном составе. Что касается Европы времен Брунгильды, она предпочитала «игру в тавлеи», предшественницу триктрака или современных нард. Чтобы выиграть, игрок должен был провести свои шашки через все поле, «стол» (table). По ходу можно было бить шашки противника, и иногда было уместно это делать. В таком случае нужно было брать, чтобы не взяли тебя, убивать, чтобы не быть убитым. Но быстрый успех редко приносил пользу, и слишком агрессивного игрока неминуемо ждало поражение. По мнению знатоков, настоящую сложность в «тавлеях» создавал скорей принцип перемещения шашек, ведь ходы зависели от бросков костей. Обычно в конечном счете каждая из сторон обладала почти равной удачей, и хороший игрок всегда выигрывал у плохого. Но если оба противника имели сопоставимый уровень, неудачного броска бывало достаточно, чтобы судьба партии решилась.

За сорок лет царствования Брунгильда освоила правила франкской политической игры, так похожей на игру в тавлеи. Но с 610 по 613 г. кости внезапно ей изменили. Она столкнулась с рядом непредвиденных случайностей, а ее противником оказался терпеливый, гибкий и беспощадный игрок — Хлотарь II.

Война 610 года

В конце 600-х гг. отношения между Бургундией и Австразией после долгого ухудшения приблизились к разрыву. Давая убежище врагам Бургундии, Теодоберт II открыто нарушал обычаи, принятые в Teilreiche после Анделотского договора. Прием, оказанный святому Колумбану, стал демонстрацией враждебности. Кроме того, Теодоберт требовал от бабки новых переговоров с целью пересмотра соглашения 596 г., который грозил бы разрушить хрупкое равновесие между тремя королевствами Regnum Francorum.