Чтение онлайн

Загорался он гораздо быстрее своего конунга, и Сигрид это позабавило.

Он ей ничего не сделал. Выходило, Морской Волк запретил её трогать.

Но зачем?..

— Останешься здесь, пока за тобой не придут, — отвернувшись, словно даже смотреть на неё ему было тошно, процедил Хакон. — Тебя будут стеречь, так что сбежать не пытайся. Попробуешь — привяжу к столбу, как шавку. Будешь вопить — засуну в глотку кляп. Ясно?

Как же он бесился, как же противно ему было с ней нянчиться, как же поперёк горла ему стал приказ конунга.

Сигрид сделалось так весело и легко, что она негромко засмеялась, любуясь, как багровеет лицо мужчины.

— Ясно, — сказала нарочито кротко, чтобы побесить его.

Хакон смотрел на неё ещё с минуту, ожидал, что она даст ему малейший повод воплотить угрозы в жизнь, но Сигрид молчала. Надерзить ей хотелось отчаянно, но куда сильнее хотелось, чтобы мужчина бесился. И потому она молчала.

Взаперти она просидела почти три дня. Ей приносили пищу и воду дважды в день и даже поставили деревянное ведро для других нужд. Сидеть и маяться от скуки было тяжко, но Сигрид не жаловалась. Валяться в беспамятстве с испоротой спиной было бы куда тяжелее.

Только вот она по-прежнему не знала, какую цену заплатит за наказание, которое не случилось, и потому с недовольным нетерпением ждала прихода конунга.

И утром четвёртого дня услышала снаружи знакомые шаги.

Сигрид поднялась с сена и попятилась к стене. Она смотрела на вошедшего конунга настороженным волчонком, будто в любую минуту готова кинуться и укусить руку, что к ней протянется. Рагнар, шагнувший внутрь, казался слишком большим для этой тесной лачуги: его макушка почти задела притолоку.

Он остановился посреди хижины, упёр кулаки в бока. На нём была простая шерстяная рубаха с широким воротом и тёмный плащ, пахнущий морской солью и дымом костра. Он смотрел на Сигрид спокойно, слишком спокойно, и это тревожило сильнее крика. Позади него шагал недовольный Хакон. Стоило ему увидеть рыжую воительницу, и его лицо скривилось, словно он отведал кислого молока.

— Отчего твой брат так жаждет твоей смерти? — спросил Рагнар негромко.

Сигрид прикусила язык и взглянула на конунга исподлобья. Нынче тот казался таким спокойным. Словно дал себе зарок во что бы то ни стало добиться от неё ответа, а потому запасся терпением.

Её упрямое молчание разозлило Хакона — тот выругался сквозь зубы, но Рагнар только прищурился, будто ждал чего-то.

— Откуда ты узнала, что в том фьорде будут мои драккары? — он не отводил от неё пристального взгляда, и Сигрид с досадой почувствовала, что ему не нужны были её ответы.

О многом он догадался сам, потому и велел якобы выпороть её, чтобы Фроди услышал, а потом отправил Хакона, чтобы её не наказали.

Она фыркнула, упрямо сжав губы.

— Это Фроди приказал? — Рагнар сделал шаг ближе. — Затаил зло потому, что за него не отдали мою сестру Рангхильд?

Об этом унижении братца она тоже слышала. Все их поселение слышало, и кто-то даже смеялся. Фроди позарился на дочь и сестру конунгов, чего же он ожидал?..

С тоской Сигрид вспомнила о собственных сёстрах и матери. У них не осталось никого, кто бы их защитил, кроме неё, а нынче она ни на что не годна.

Она чувствовала на лице взгляд Рагнара и почти ненавидела его за спокойствие и негромкий, давящий голос. Лучше бы он кричал и бесился, как Хакон, что стоял позади конунга и исходил гневом. Молчание Сигрид его злило, и он кипел, как котёл над костром. А Рагнар стоял, будто выточенный из скалы: неподвижный, суровый, с глазами, что смотрели прямо в душу.

Она вновь ничего не ответила и услышала хмыканье.

— Нынче ты и на четверть не так дерзка на язык и храбра, как была в том фьорде.

Морской Волк хотел раззадорить её. Сигрид понадобилась вся воля, чтобы проглотить слова, что рвались с языка. Она подняла голову: Рагнар смотрел на неё в упор и усмехался. Только глаза не смеялись. В них теплилось что-то такое, чему Сигрид не могла подобрать названия. Его Взгляд опасно тлел, как горячие угли, которым достаточно одного дуновения ветерка, чтобы пламя разгорелось с прежней силой.

Не напрасно про Морского Волка говорили, что он слишком горяч для сурового севера. Это из-за его матери, которая была дроттнинг (княжной) русов, и которую его отец привёз в Вестфольд много зим назад. Именно от неё сыну досталась горячая кровь и сумасбродство.

— Фроди обманул тебя. Предал. Заманил в ловушку. И сделал моей рабыней, — Рагнар тяжело ронял слова, и каждое било Сигрид хлеще любой плети. — И ты по-прежнему не желаешь говорить со мной?

— А ты, конунг, что же ждёшь, что твои люди предадут тебя по первому слову? — огрызнулась Сигрид, но без былой уверенности в голосе.

Потому что Рагнар был прав, Фроди заманил её в ловушку.

Конунг усмехнулся уголком рта.

— Я не предаю тех, кто клялся мне в верности.

Она заскрипела зубами и отвернулась. Рыжие волосы упали на лицо, пряча глаза.

В хижине повисла тишина. Прежде помещение казалось Сигрид просторным, но теперь стены давили на неё, и как бы высоко она ни задирала подбородок, ей хотелось втянуть голову в плечи, пока она стояла под немигающим взглядом Рагнара.

— Кто рассказал Фроди, где будут проходить мои драккары? — спросил конунг.

Края его плаща сдвинулись, и она увидела ножны, что крепились к воинскому поясу. Где же её меч?.. Куда дел его Фроди, когда приказал своим людям снять его с неё?.. У Сигрид заболела ладонь, так сильно ей захотелось обхватить рукоять и услышать знакомый шелест вытаскиваемого из ножен меча…

— Ты будешь сидеть взаперти, пока не заговоришь, — жёстко сказал Рагнар. В его голосе впервые прорезалась злость. — Вижу, ты не понимаешь ничего, кроме плети.

Сигрид глубоко вдохнула, будто нырнула в ледяную воду, и пожала плечами.

— Взаперти так взаперти, — бросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

Но внутри всё горело, и он не должен был узнать об этом.

Она хотела ещё спросить, отчего же конунг не отправит её к рабыням? В прошлый раз она даже успела обменяться парой оскорблений с его любимицей, светловолосой красавицей Сольвейг. Самое время продолжить. Но посмотрела на Рагнара и не стала.

Хижина опустела. За дверью заскрежетал засов. Сначала Сигрид стояла, стиснув зубы, а потом тяжело осела на низкую скамью. Она упрямо задирала подбородок даже перед пустыми стенами, но внутри её точила тоска.