Чтение онлайн

Июнь пролетел в суетливой череде приглашений и походов по гостям, и у Мэри почти не было времени вспоминать о Жаке. Уоллис попросила ее помочь с выбором кое-какой новой мебели для дома на Брайнстон-Корт, и они часами бродили по магазину Хила на Тоттенхэм-Корт-роуд, сидели на кроватях с пологом на четырех столбиках, чтобы проверить, насколько они удобны, и смотрели на новые стулья из хромированного металла и кожи, спроектированные представителем стиля баухаус Мисом вандер Роэ.

— Очень стильно, сказала Мэри, присев на один такой стул, — но не совсем удобно. Мне нравится, когда больше набивки.

— Глянь-ка сюда, махнула рукой Уоллис на туалетный столик в стиле рококо. — Я уже видела такие раньше, — сказала она. — Смотри.

Она скользнула рукой в перчатке по внутренней стороне столешницы до определенной точки, нажала на потайной механизм, и откуда ни возьмись резко выдвинулся ящичек. Он был около пятнадцати сантиметров в длину, десяти в ширину и пяти в глубину, и, когда Мэри надавила на него, чтобы убрать, он исчез, как и не бывало. Никто бы и не догадался, что он там был.

— Как здорово придумано! — заметила Мэри. — Но что тут можно хранить?

— Секреты, конечно, — усмехнулась Уоллис. — Они есть у всех. Даже у тебя, Мэри.

Она засмеялась, хотя для нее это слово имело скорее отрицательное значение. Мэри вспомнила про сифилис, которым наградил ее Жак, и о том, что он не хотел рассказывать ей о войне. В ее жизни секреты редко означали что-то хорошее.

Супруги Симпсон оказали Мэри такой радушный прием, что она начала подумывать о том, чтобы переехать в Лондон после развода и снять квартиру неподалеку от Брайнстон-Корт. Ей было одинаково хорошо с каждым из них. С Эрнестом у нее были общие интеллектуальные интересы, а с Уоллис — любовь к оживленной беседе. Не сочтут ли они это посягательством на свою территорию? Мэри была уверена: не сочтут.

И вот однажды вечером она шла из своей комнаты в гостиную, намереваясь поужинать вместе с дорогими друзьями, и через открытую дверь услышала разговор.

— Принеси мне, пожалуйста, выпить, дорогой, — попросила Уоллис. Звякнуло стекло, и послышалось приглушенное бормотание Эрнеста, а потом Уоллис продолжила: — А где наша надоедливая чума?

Мэри остановилась в коридоре как громом поражённая.

— Перестань! — шепотом одернул жену Эрнест. — Она может услышать.

Беседа продолжилась вполголоса. Мэри почувствовала, что побагровела. Она развернулась и на цыпочках прошла в ванную, заперла дверь и села на край ванны. Кровь стучала у нее в ушах.

Может, Уоллис имела в виду кого-то другого? Нет. Это наверняка о ней. Она была надоедливой чумой. Ей никоим образом не дали понять, что она засиделась. Неужели Эрнест тоже так думает? Эта ужасно. Мэри была так уязвлена, что захотела срочно собрать чемодан и уехать в тот же вечер, но тогда они поймут, что она слышала. Поэтому она решила сослаться на тоску по дому и приблизить день отъезда.

Она побрызгала на щеки холодной водой, заново накрасила губы, сделала глубокий вдох и пошла к хозяевам дома, нарочно покашливая, чтобы они узнали о ее приближении.

— Ты определенно не можешь уехать так быстро, — запротестовал Эрнест весьма искренне. — Я хотел показать тебе на этой неделе Кентерберийский собор. А на следующей неделе мы собирались в Париж, и ты просто обязана увидеть его.

— О да, пожалуйста, поедем в Париж, Мэри, — умоляла Уоллис. — Мы походим по модным домам и посмотрим на осенние новинки.

Мэри не могла найти в себе силы посмотреть кому-то из них в глаза. Она настаивала на том, что пришло время решить дела с Жаком, но Уоллис ответила:

— Ну что изменят какие-то десять дней? Съездим в Париж, и ты сможешь отплыть из Шербура, а я отправлюсь на Лазурный Берег. — Уоллис собиралась провести отпуск с друзьями на юге Франции, а Эрнест должен был вернуться в Лондон на работу.

Тон, которым супруги приводили свои доводы, был решительным, а их желание, чтобы она осталась, казалось вполне искренним, поэтому Мэри позволила себя уговорить. Но, лежа той ночью в постели, она вспомнила небрежно брошенные Уоллис слова, и по щекам скатились две слезы унижения, а обида осколком разбитого бокала мучительно зашевелилась в сердце.

Эрнест и Уоллис, будто почувствовав эмоциональную отстраненность Мэри, выказывали ей свое гостеприимство и внимание в последние дни ее пребывания в Лондоне. Они старались угождать ей во всем, и каждый из них подчеркивал, как рад визиту Мэри и как сильно надеется, что она скоро приедет еще. «Угрызения совести», — решила она.

Мэри подумала, что правильно поступила, позволив уговорить себя, как только приехала в Париж и увидела засаженные деревьями широкие бульвары, легендарную Эйфелеву башню и букинистов, торговавших антикварными книгами на берегах Сены, где Эрнест вскоре пропал с концами. Мэри еще никогда не бывала в стране, где родился Жак, и она с удовольствием слушала лившуюся отовсюду французскую речь, сидя за столиком уличного кафе с большой кружкой кофе с молоком и особой булочкой, называемой французами круассаном.

На второй день пребывания их пригласила Глория Вандербильт на чудеснейший обед. Глория была сестрой-близнецом Тельмы Фернесс, и она была такой же темноволосой жгучей смуглянкой, как сестра. Еще там была ее семилетняя дочь, которую тоже звали Глория, и Мэри с удовольствием беседовала с девочкой о ее куклах и их пошитой вручную одежде.

Когда друзья вышли от Глории и собрались переходить улицу, Мэри шла чуть впереди. Внезапно раздался визг шин, кто-то что-то закричал, и Мэри увидела, что прямо на нее несется такси. Она не успела ни отскочить, ни как-то отреагировать, прежде чем последовал тяжелый удар. Ее подбросило в воздух и швырнуло на обочину.

«Это ведь странно, что я не чувствую боли?» — подумала Мэри и потеряла сознание.

Мэри почувствовала, что куда-то движется, и приоткрыла глаза. Она увидела незнакомого мужчину в форменной одежде. Все это было странно. Мэри лежала на какой-то движущейся тележке. Когда тележка обогнула угол, Мэри перекатилась на левый бок и поняла, что кто-то держит ее за руку и крепко сжимает. Она приоткрыла глаза пошире.

— О Мэри! Господи, я думала, ты умерла, — плакала Уоллис. По ее щекам катились слезы. — Не умирай, пожалуйста.

Мэри попыталась заговорить, но это оказалось не так-то легко.

— Не… — умудрилась прошептать она и в изнеможении снова закрыла глаза.

Когда она очнулась в следующий раз, то явно была уже в больнице, и с носилок ее переложили на хрустящую белую постель. Белье было холодным и пахло дезинфицирующим средством и крахмалом. Ей хотелось остаться одной и заснуть, но врач распорядился, чтобы ей сделали рентген. Он говорил с американским акцентом, и Мэри стало интересно, не пробыла ли она в беспамятстве так долго, что ее уже успели отправить обратно в Америку.