Чтение онлайн

Последнее прикосновение к ране, потом я, словно лекарь, попытаюсь ее исцелить. Я коснулась его руки:

– Господь не дал вашей супруге?..

Робин тяжело вздохнул:

– Будь у нас ребенок, она, возможно, сохранила бы в нем память о нашей любви. Но тогда ничего не вышло из нашей первой любовной игры, из моего короткого медового месяца с ее телом. А теперь...

Он осекся и затравленно уставился в стену.

Мне нужно было знать.

– А теперь?
– понукала я Робина.

Он посмотрел мне прямо в лицо. Глаза его были пронизаны болью.

– Теперь я к ней не прикасаюсь, - сказал он отрешенно.
– А ведь она, бедняжка, по-прежнему меня любит. Для нее было б лучше, чтоб я убил ее тело, чем вот так убивать живую душу!

– Робин! Робин!

Он яростно рассмеялся:

– О нет, леди, не жалейте меня! Это она - страдалица. Ее мучает тяжкий недуг - разъедает одну из ее грудей, врач говорит, это от горя и тоски. Он взглянул мне прямо в глаза.
– И еще врач говорит, она долго не протянет.

Я замерла. Что он говорит? Погодите выходить замуж, я скоро буду свободен.

Я склонила голову, сердцем и душой отдалась змеиному зову, вековечной песне сирен.

***

Отдалась - и не отдалась.

Ибо я сделала, что сделала, - и выбор принадлежал мне. Негоже порицать Робина за то, на что меня толкнуло собственное сердце - и никто иной. Если в нашем саду и таился змей, то вовсе не Робин, - нет, он был моим Адамом, я - его Евой, мы резвились, как дети в первом Божьем саду, безгрешные, подобно нашим прародителям, - по крайней мере, до поры...

И я предпочла забыть о ее существовании.

А заговори я о ней, что бы я могла сказать?

"Робин, как ваша жена?"

А он бы отвечал: "Спасибо, мэм, благополучно умирает, мой слуга Форестер не спускает с нее глаз, у нее все есть..."?

Все, кроме того, к кому она стремится, кого любит, сейчас, когда ей труднее всего...

***

Однако все видели, что я люблю Робина, и порицали его. Арундел бушевал, Пикеринг досадовал, император Габсбург (Сесил и не подумал щадить меня, так прямиком и выложил) впал в священный римский ужас при мысли, что мог связать себя или кого-то из своих сыновей со столь легкомысленной женщиной!

Однако я не желала с этим мириться. "Скажите Его Превосходительству, защищалась я, - что на меня смотрят тысячи глаз! Что скорее верблюд пройдет сквозь игольное ушко, чем я позволю себе хоть один грешный миг с лордом Робертом!"

– Как скажете, мадам.

Сесил был сама искренность и доверие. Однако его глаза, пустые, как монеты, которые кладут на веки мертвецам, говорили: "Вы блефуете" - ив высшей степени учтиво добавляли: "Вы, мадам, лжете".

Потому что, сказать по правде, я грешила каждую секунду, проведенную с ним, и все остальное время - тоже. Уже быть с ним рядом - значило грешить, думать о нем - тем паче. Прозрачные волоски на тыльной стороне кисти, разворот его шеи, нежные и смуглые мочки ушей, завиток кудрей за ними - все это и каждая черточка в отдельности будоражили кровь, заставляли меня краснеть, бросали в жар.

И он, уверена, ощущал нечто подобное. Временами в моей комнате, когда сгущались синие сумерки, но свечи еще не вносили, лютня вздыхала в углу и детский голос пажа пел о муках, которые ему только предстоит испытать, мой лорд вдруг вскакивал и с поклоном отходил от меня, требовал вина или карт, разрушал обнявший нас заколдованный круг и впускал в него холодный внешний мир.

Однако в следующий миг он глядел на меня или я на него, и мы снова пропадали, тонули в бездонном колодце любви.

***

Однако разговаривали мы мало, еще меньше - делали. Нам довольно было просто быть, жить, грезить. Лето доживало свои последние дни, словно беременная крестьянка, и разрешилось обильным урожаем; на Михайлов день церковь в Ричмонде ломилась от осенних плодов: ядреных коричнево-желтых тыкв, моркови, репы, яблок, чернослива и гладких желтых горлянок. При дворе мои повара превосходили себя, спеша подать на стол последние щедрые дары природы, покуда Персефона <В греческой мифологии дочь Зевса и Деметры, похищенная Аидом. Две трети года проводит с матерью, и та, радуясь, посылает на землю изобилие, когда же Персефона спускается в подземное в царство, Деметра скорбит и на земле наступает зима.>, спускаясь в подземный мир, не унесла с собой лето до следующего года, - мы ели ежевику и лесные орехи, последние сливы, ломти спелой айвы и мушмулы со сладким английским сыром.

Пришла зима, жизнь вокруг нас замерла. Но на иных деревьях зрели иные плоды, и даже в мой рай, в мой уютный шалашик среди ветвей, проникали слухи о них. Я уже не присутствовала на каждом заседании совета, как в первые тревожные дни, - я вполне полагалась на своих лордов и знала, что Сесил расскажет мне все самое важное. Тем более что я так или иначе узнавала обо всем - мне приходилось подписывать все указы, акты, билли и прокламации.

Однажды морозным декабрьским днем я прогуливалась во дворе, глядя, как Робин, тоже забросивший государственные обязанности, стреляет из лука по мишени. В аудиенц-залу я вернулась лишь после окончания совета.

Здесь меня ждал Сесил. Здороваясь, он опустился на одно колено и расправил длинное бархатное одеяние. Я была весела, как никогда: мысленно я еще видела, как Робин посылает в цель стрелу за стрелой.

– Что сегодня подписывать?
– Я плюхнулась за стол, потянулась к связке перьев. Мне не терпелось вернуться к Робину.
– Начнем.

– Как пожелает Ваше Величество.

Я тщательно приготовилась к работе - я всегда гордилась своим большим цветистым росчерком ЕЛИЗАВЕТА R <Сокращенное от лат. regina - королева.> и никогда не выводила его в спешке. Сесил клал передо мной документ за документом, я подписывала, писцы уносили готовую бумагу на соседний столик и присыпали песком жирные черные чернила.

– Приказ об отправке солдат в Шотландию?
– Я нахмурилась.

– Ваше Величество, вы, наверно, помните: совет рекомендовал укрепить приграничные области. Королева-регентша ценой огромных трудов сохраняла в Шотландии мир. А теперь из Женевского рассадника вернулся проповедник Нокс и ежедневно разжигает народ против Римской Церкви и французского засилья. Назревает мятеж, и мы должны позаботиться, чтобы он не перекинулся в Англию.

– Нокс? Это тот смутьян, который писал против меня, против "чудовищного правления женщин"?

– Он самый, мадам.

– Тогда согласна - берите солдат, сколько хотите!

Я подписала. Под приказом об отправке солдат оказался документ, какого я прежде не видела. "Ордер на арест", - медленно прочитала я. Обычно меня не беспокоили подобными пустяками.

"...арест матери Даун из Брентфорда и Хью Берли из Тотнеса..."

Кто эти люди?

– Дорогой секретарь, как попал сюда этот документ?

– Что? Что это, мадам?
– Он заглянул мне через плечо.

Я вытаращилась. Сесил не знает, что в его бумагах? Я скорее поверю, что он забыл собственное имя! Глаза его были чисты и невинны, спокойны, словно равнинное озеро, без всякого подвоха на дне. Однако, взглянув на ордер, я поняла - он меня дурачит.