Чтение онлайн

Шаг за шагом женщины готовили меня к этой секунде. С меня сняли бархатную шапочку, воротник, манжеты, рукава, робу, платье, корсаж. цепи и серьги, юбки, даже туфли. На мне осталась одна сорочка - лишь тонкий льняной покров между моей стыдливой наготой и пронизывающим холодом...

И даже ее пришлось распахнуть для поцелуя святой мирры - брр! Как оно холодило мою неприкрытую грудь! И еще оно было прогорклое - как терпко и странно оно пахло, стекая между грудей! Я задыхалась от холода и от экстаза. Грубым, как у работника, старческим большим пальцем епископ трижды начертал на моем теле крест - на лбу и над каждой грудью, вдавливая и вдавливая так сильно, что у меня поднялись соски, но он, похоже, этого не заметил - он надевал коронационное кольцо на мой левый безымянный палец.

Так я сочеталась браком: я отдалась и повенчалась, ибо в эту секунду что-то овладело моим телом и душой. Пусть мои ноги, руки, лицо были холодны как лед - внутри глубочайшая женская суть затрепетала, теплота, жар пронизали меня, и я поняла, что принадлежу Англии, повенчана с Англией, живу ее жизнью, что я - душа Англии, ее ангел-хранитель, мать и любовница, жена и королева.

Королева...

Я беззвучно рыдала, как все мы, женщины, рыдаем в минуты величайшего счастья.

И вот самое роскошное из моих платьев, коронационное облачение, золотой, затканный серебром шелк, манжеты тончайшей венецианской парчи оторочены золотой каймой. На шее, на груди, на плечах - ожерелья из плоскогранных сапфиров с большими круглыми рубинами и жемчужными подвесками. А сверху - королевская мантия: расшитый золотом шелк в цвет платью с горностаевым воротником в двадцать дюймов шириной, отороченный по подолу горностаем, - знак королевского достоинства. Поверх мантии струились мои незаплетенные волосы, распущенные по-девичьи, золотисто-рыжие, как и лучистый шелк робы, - все олицетворяло полную гармонию и согласие.

Все, кроме моей девической слабости, - ибо сердце мое замирало, колени дрожали, ноги подкашивались...

Затем на меня возложили корону святого Эдварда, самую древнюю и священную. И наконец, корону, которую мне предстояло носить до конца церемонии...

Как разгулялись в тот день призраки! Ведь корона была изготовлена для Эдуарда, по его отроческой головке, и пришлась мне как раз впору! До чего же она была хороша: четыре стоячих дуги из золота и жемчугов, основание обвито венком из жемчугов, алмазов и сапфиров, в середине, под крестом, огромный малиновый самоцвет, рубин, гордость Черного Принца, носящий его имя.

Трепеща, я вышла из алтаря, и герольдмейстер Ордена Подвязки во всеуслышание изрек:

– Провозглашаю тебя королевой Англии, Франции и Ирландии, защитницей нашей веры, всечестнейшей императрицей от Оркадских островов до Пиренейских гор.

Его слова потонули в серебристо-пронзительном визге сотен труб, захлебнулись в громе литавров, в звуке органа, из которого гимн рвался, словно душа из моего трепещущего тела. Признают ли меня законной королевой, чтобы чтить как свою владычицу, чтобы служить мне верой и правдой и пасть за меня в бою?

Да или нет?

"Да! Да!" и снова "Да!".

Меня пронзила ослепительная молния блаженства. Прошлое и будущее слились в одно, настоящее растянулось в бесконечность. Я видела отца и мать и в эту минуту, как никогда, жаждала, чтобы она оказалась рядом.

"Да! Да!" и снова "Да!".

Лорды орали до хрипоты и махали своими маленькими коронками, будто отпущенные с уроков школьники. И под их крики меня отвели во дворец, и там восемьсот пэров и прелатов пировали восемь часов кряду и съели, сдается, по восемь тонн пищи на брата.

Сама я едва прикоснулась к золоченому жареному лебедю, к фаршированной яблоками кабаньей голове, к павлину в перьях и скворцам в тесте. Мне приятнее было смотреть, как мои люди - да, мои, мои люди, мои пэры, мои рыцари, мой народ!
– пьют и жрут до отвала. Дворцовые повара превзошли сами себя - восемь Вестминстерских кухонь превратились в кромешный ад, однако оттуда несли и несли поистине райские кушанья.

И вновь и вновь звучало по кругу; "БОЖЕ, ХРАНИ КОРОЛЕВУ!"

Мой рыцарь-защитник въехал в зал в полном боевом облачении, со звоном швырнул на мощеный пол стальную перчатку и вызвал на поединок всякого, кто усомнится в моих правах.

А пока мы ели, юный герцог Норфолк, впервые вступивший в наследственную должность главного церемониймейстера и главы Геральдической палаты, а также лорд-распорядитель коронации граф Шрусбери в золоте и серебре разъезжали на богато убранных скакунах между рядами столов, дабы уберечь нас от незваных гостей.

А я царила над всем, как Царица Небесная, на верху блаженства. И так я удалилась в опочивальню, не в силах двинуть рукой от усталости; дамы сняли с меня корону, мантию, тяжелое коронационное облачение, девушки, под водительством Кэт, уложили меня в постель, и я сразу забылась глубоким сном.

Ни до, ни после не случалось мне спать так сладко и так мирно.

Ибо то была моя последняя спокойная ночь: поутру Сесил разбудил меня вестью, которой я в страхе ждала с самой Марииной смерти.

Глава 3

Мария, моя родня, мое проклятие.

И моя горечь, как все Марии в моей жизни.

Обманчиво-спокойным голосом Сесил возвестил самое страшное:

– Мадам, королева Шотландии провозгласила себя английской королевой. Ваша сестра умерла, и теперь другая Мария заявляет притязания на ваш трон.

– Какие.., притязания? Как она может оспорить мои права?
– выговорила я запинаясь, словно круглая дура.

– Она обещает, если потребуется, объявить войну.

– Войну? Господи, помилуй!

Меня прошиб холодный пот. Я увидела, как шотландцы с воплями вторгаются в Англию, вражеские корабли входят в Темзу, французские войска в эту самую минуту сбегают по сходням на берег.

– Она не нападет на нас, мадам, по крайней мере сейчас!
– мрачно вымолвил Сесил.
– Однако она грозится, пугает, бряцает оружием, требуя признать ее законной королевой...

Тут я уже взвилась:

– А я, выходит, самозванка, незаконнорожденная плебейка?

Разумеется, он не сказал "да", но и отрицать не стал. Он ушел, а я осталась в постели, больная и разбитая.

Кузина Мария - как же я ее ненавидела!

Уж не знаю, что привлекает мужчину в женщине, но у Марии это было от колыбели и до гробовой доски. Я умела завлечь. Мария не завлекала - это былому нее от природы.

Бог весть как ей это удавалось! Она была рослая, не ниже Робина! К тому же черноглазая, разбитная бабенка, говорят, с горбом, с огромной шишкой на носу, который загибался к подбородку совсем по-ведьмински...

Что мужчины в ней находили? Я вовсе не ревную! С какой стати?

Нет, моим проклятьем были лишь ее притязания на трон. И в конечном счете - черным проклятьем для всех ее близких, для ее дела, для нее самой.

– Это все ее свекор, наш враг Франциск, а юная королева не причастна!
– возмущался граф Арундел в совете.

Дело происходило в то же утро. Я встревоженно смотрела на его обрюзгшее лицо, на его гримасы, на выкаченные от страха глаза. Я знала, что он тайно держится старого обряда - от пыльного бархатного кафтана разило потом и ладаном. Да, он - старик, но ведь и старик - мужчина. Неужто он влюблен в нее, как, по слухам, влюблены все?