Чтение онлайн

— Разумеется, — сказал Альтисора, — сомнения графа Вимори кажутся мне справедливыми. Равным образом и на полки телогреев, что стоят на острове Ре, могли воздействовать проповедники епископа Понтомского…

Еще несколько человек высказались в том же духе: кому можно доверять, кому нельзя. Настроение падало. Все взоры наконец обратились на маршала. Викремасинг посопел в усы.

— Все это лишнее, — заявил он. — Нужно доверять. Не бояться тени. Речь не об этом. Мы варим суп для врага. Этот суп надо посолить погуще, а соли мало. Вот о чем надо думать сейчас. Первое — набор в армию. Второе — назначить суммы сеньорам для военной кассы. То же — купцам и банкирам. Третье — пушки, порох и вообще оружие. Арсеналы.

Он оглядел собрание, фыркнул и продолжал:

— Четвертое — услуги наших вассалов. Польские, богемские и венгерские дворяне охотно постоят за королеву, Доверять им можно, это я вам говорю. Многих знаю лично. Пятое — еда и девки для армии. Особенно важно. Воюем у себя дома. Грабить и насиловать нельзя. Ganz unmoglich [128] . У меня все, господа.

Встречая Эльвиру, Гроненальдо знал заранее, что она спросит его, нет ли вестей из Генуи, а он ее — как здоровье Ее Величества. Это напоминало уже какой-то тягостный ритуал. Поэтому сегодня Гроненальдо уже издали покачал головой, а Эльвира, подойдя поближе, произнесла всего одно слово:

— Беспросветно.

Он и так знал об этом. Синьора Гроненальдо, которая проводила у королевы целые дни, достаточно подробно рассказывала обо всем. Ее ближние женщины — члены ордена Воителей Истины — прилагали героические усилия, чтобы отвлечь мысли Жанны от страшной потери. Беда была в том, что потерь было две: одна — известная, уже свершившаяся, и с ней надо было сжиться; но вторая была неизвестная, предполагаемая — она была куда страшнее. Дамы тщательно очертили для себя круг запретных тем и даже слов, которые никоим образом нельзя было произносить при королеве. Нельзя было говорить о диспуте, о любви, об обществе пантагрюэлистов, да и сама книга мэтра Назье была под запретом — все это могло напомнить об Алеандро; нельзя было говорить об Италии, о государственном секретаре, о нимфах, об одежде оливкового цвета — все это могло напомнить о Вильбуа. В сущности, ни о чем нельзя было говорить — все могло напомнить королеве о Вильбуа или об Алеандро. Узнав от Гроненальдо про наследников, дамы взволновались еще пуще и на всякий случай исключили из своего лексикона слово «наследник». И все-таки, несмотря на эти оковы, дамы мужественно пытались читать вслух, скрупулезно выбирая «безопасные» новеллы из «Гептамерона» [129] , пытались музицировать или даже разыгрывать фарсы, в которых особенно хороша была Анхела на ролях плутов и кокеток. Все было напрасно. Жанна как будто бы и слушала, и принимала участие в разговоре, и даже улыбалась, но затем — раньше или позже — она внезапно принималась плакать. Никак нельзя было угадать, что именно вызывает ее слезы. Плакала она тихо, молча, но так беспросветно, что дамы и девицы приходили в отчаяние. Утешить ее могла одна герцогиня Альтисора, которая обнимала Жанну, гладила ее по голове и говорила с ней, как с маленькой девочкой: графине было тридцать пять лет, и она годилась Жанне в матери. Иногда не действовало и это. Тогда призывали Кайзерини; он появлялся с уже готовой микстурой, деловито и сухо говорил по-итальянски: «Мадонна, выпейте вот это», — Жанна подчинялась ему беспрекословно и засыпала.

— Все в порядке вещей, — говорил он Эльвире. — Мадонна должна как можно больше спать, а плакать она скоро перестанет.

Эльвире было труднее всех — она была ближе всех к Жанне. Каждый раз она со страхом ждала ночи. Даже усыпленная с помощью искусства Кайзерини, Жанна почти каждую ночь явственно произносила одну и ту же фразу: «Зачем я послала его на смерть?» Она говорила это как-то даже вдумчиво, с ужасающим спокойствием, не просыпаясь при этом ни на секунду. Эльвиру мороз подирал по коже при одном воспоминании. Она осаждала Гроненальдо: ну неужели он, самый могущественный человек вВиргинии после королевы, неужели он ничего не может узнать, что происходит наконец в этой проклятой Генуе? Его курьеры пропадали, как камни, брошенные в воду. Он послал их уже не менее двадцати — и ничего. Все сроки их возвращения проходили, а они не возвращались. Его самого бесило собственное бессилие.

Девятнадцатого ноября оттуда прискакал Анчеп — один из мушкетеров, посланных вместе с маркизом де Плеазант. При нем не было ни письма, ни записки; он передал на словах: «Дело сделано, Респиги арестован», — и тут же упал от смертельной усталости. После этого не было ничего. Как ни старался Гроненальдо — Генуя молчала, точно мертвая.

Он мог бы послать туда армию — просто завернуть с полпути ту же армию Викремасинга; но он не делал этой глупости: возможно, именно этого от него кое-кто мог ждать. Да и армия не принесла бы ему желанных вестей раньше, чем через месяц, — и то в лучшем случае. А ему нужны были вести — хотя бы какие-нибудь — сегодня, сейчас.

Его великолепный сангвинический темперамент начал давать заметные трещины. Он готов был понять королеву, но и она, казалось бы, должна была понять его. Да, он первый, но все-таки он не король! А она не может, видите ли, без вестей из Генуи. Временами его охватывало желание самому скакать в эту «проклятую Геную».

Сегодня он был настроен решительно и резко и не желал этого скрывать.

— Синьора де Коссе, — сказал он Эльвире с первых же слов, — быть может, вы все-таки позволите мне побеседовать с Ее Величеством? Время сурово, и дела не терпят оттяжки. В конце концов, за все решения я отвечаю сам. Но мне нужна подпись королевы, только подпись, без этого росчерка ни один указ не имеет юридической силы…

— Да, я понимаю вас, милый принц, — ответила Эльвира, глядя в его осунувшееся лицо. — Сколько подписей вам нужно сейчас?

— Уф! — с облегчением вздохнул принц. — Не менее пяти на первый случай. Минуту… рекрутский набор, сеньориальная кассовая роспись… купеческая роспись… указ по арсеналам… указ комиссару Палвантского дистрикта… мм… остальные могут подождать.

— Где подлинники? — спросила Эльвира.

— Со мной, конечно. — Гроненальдо отошел к дверям, щелкнул пальцами; в дверь немедленно просунулись две руки, держащие несколько пергаментных свитков. — Вот все, что требует подписи… кроме этого. — Он отобрал один свиток.

— Хорошо, синьор, — сказала Эльвира, — я попытаюсь. Обождите меня здесь.

Эльвира ушла, волоча пергаменты. Гроненальдо присел на банкетку и промокнул вспотевший лоб.

Он смотрел на инкрустированную дверь королевского кабинета и думал, что королевы сейчас нет за этой дверью. Он знал, что все последние недели она проводит время во внутренних покоях. Кругом стояла тишина. Вдруг ему отчетливо послышался знакомый голос за инкрустированной дверью: «Придержи тут, пожалуйста». Он встрепенулся, но все снова было тихо.

Вскоре из кабинета вышла Эльвира с пергаментами.

— Вот, принц.

— Благодарю вас, синьора, благодарю! Вы просто ангел! Разрешите поцеловать ваши руки.

Эльвира разрешила.

— Ее Величество, — сказала она, — сегодня впервые с того самого дня, десятого ноября, вышла в свой кабинет… Вы знаете, принц, может быть, нам с вами следовало сделать это уже давно.

Подписанные указы как бы вернули Жанну в мир. Нельзя было сидеть и лелеять свое горе, снимая с него пылинки. Перед ней стоял смертельный враг, которого можно было только убить, а не прогнать — он пришел бы снова и снова. Надо было быть королевой. Заключить свое личное горе в середину сердца и страдать молча, если уж нельзя не страдать. Опасность угрожала Виргинии, делу и наследию ее предков. Надо было быть королевой, достойной наследницей. Надо было найти опору в этом, тем более что ни в чем другом опоры не было.

Утром десятого декабря она велела вызвать Кайзерини и потребовала у него укрепляющего питья. Врач немедленно развернул аптечный ларец, который всегда был при нем, и уверенными движениями смешал несколько жидкостей в золотом бокале.

— Извольте, мадонна, — сказал он, протягивая ей бокал на подносе, — это возвысит ваш дух и не даст вам плакать.

Жидкость была приятная, кисловатая. Жанна выпила все. Когда она вышла, Кайзерини вполголоса сказал Эльвире:

— Это были абсолютно нейтральные ингредиенты — свежие фруктовые соки и медовый сироп. Но питье, безусловно, поможет. Мадонна не будет плакать, потому что она больше не хочет плакать.

В этот день Жанна приняла Гроненальдо, выслушала его доклад, затем она приняла Ренара и Викремасинга, который изложил ей повестку завтрашнего заседания Военной комиссии. (На всякий случай господам велено было не упоминать в разговоре ни об Италии, ни о принце Вильбуа.) Сиятельный герцог Марвы кипел от ярости — принимали не его, а каких-то солдафонов и вчерашних жидов, — но из гордости не напоминал о себе. Жанна все же приняла его утром одиннадцатого, перед заседанием Военной комиссии. Беседа была краткой и бессодержательной: перебрасываясь дежурными репликами, они рассматривали друг друга, настороженно и изучающе.