Чтение онлайн

— Хорошее предзнаменование! Богиня начинает вспоминать себя! — и радостный гул качнувшейся толпы был ей ответом.

Мы шли сквозь неё, и в меня летели цветы. Женские руки надели венок мне на голову.

Пройдя насквозь и выйдя на поляну, увидела отдельно стоящую группу, примерно дюжину эльфов. Улыбнулась, встретившись взглядом с Леголасом.

— Богиня, это лучшие лучники народа эльфов. Любой достоин стать стрелком. Выбери, кому ты отдашь стрелу, — и мне тут же поднесли тонкую белую стрелу на подносике.

Взяла. Она была легка, немного сыровата и шершава — от рун, покрывавших её поверхность. И даже немножко гнулась, как прутик.

— Не смотри на неё сейчас. Просто отдай избранному.

И я протянула стрелу принцу.

— Всё, осталось немного, не смотри на него больше, — Силакуи увлекала меня к столбу, не дав попрощаться.

Я обернулась и увидела, как Леголасу подносят чёрный, древний на вид лук; он спокойно взял его и начал натягивать тетиву, примериваясь. Споткнулась, но была подхвачена Силакуи:

— Вперёд, вперёд, сейчас не надо останавливаться.

Она торжественно подвела меня к столбу и почтительно склонилась. Я поняла, чего она ожидает: что я сниму плащ и отдам ей. Тоскливо сглотнула, думая, что нехорошо заставлять ждать пожилую уважаемую эльфийку, и потянулась к завязкам.

Ощутила голым телом палящее солнце, лёгкий ветерок и взгляды.

Ступила босыми ногами в душистую копёшку цветов, насыпанных у подножия, повернулась к толпе лицом и прислонилась к столбу. Чьи-то руки тут же привязали к нему — мягкими, увитыми цветами верёвками, совершенно обездвижив.

— Это поможет не шевелиться, богиня, и не упасть после выстрела, — предупредительный успокаивающий шёпот совершенно не успокаивал.

И я подняла глаза, встретив стылый взгляд эльфийского принца поверх стрелы.

Пальнул я в девушку, пальнул в хорошую

По обстоятельствам, а не со зла

Ю. Ким

Вот всё-таки удивительно, у людей, например, хирург отказывается резать больного, если это его родственник. Переживает; боится, что рука дрогнет. Леголас же, судя по всему, не переживает, и руки у него не дрожат.

Сжалась и затаила дыхание в ожидании удара и непредставимой боли. Глаза не закрывала — хотелось видеть принца, пока могу.

Ничего не случалось. Он ждал, и я снова задышала. Сердце грохотало в горле. Леголас, посмотрев на меня, вдруг опустил лук и засмеялся. Скорчил уморительную укоряющую гримаску, как фотограф, пациент которого вместо того, чтобы делать «чи-и-и-из», дуется. Всё это показалось вдруг таким ненастоящим, нестрашным, игрой. Он же не собирается в меня стрелять, это шутка!

Расслабилась и засмеялась в ответ.

И в тот же миг стрела вошла в моё смеющееся весёлое сердце. Принц не врал, что умеет сладко убивать. Я, конечно, знала, что в момент смерти частой физиологической реакцией является оргазм, но подозревала, что для умирающего приятного в этом нет ничего. Ну что ж… в моём опыте смерть — это ощущение чистейшего экстаза. Я почувствовала, как поджимаются в очень сладком необоримом напряжении кончики пальцев на ногах, как оно скручивает моё тело снизу вверх. Закричала, закинув голову, и с дыханием то, что я ощущаю собой, выпорхнуло из меня.

Никогда не думала, что умирать так приятно. Чувствуя себя новорожденной счастливой бабочкой, наконец-то освободившейся из кокона, взлетела повыше и с приязнью осмотрела собравшихся. Приблизилась к принцу и с тщеславной радостью поняла, что его трясёт. Что всё, что можно, отдал он этой успокаивающей обманной пантомиме и хладнокровному выстрелу в нужный миг, и сейчас, когда от него уже ничего не зависит, к нему пришёл отходняк. Я эдак беззаботно запорхала вокруг Леголаса. Он не видел меня, с болью глядя куда-то в сторону. Обернулась туда — ой, какая красивая молодая женщина! Нравится мне. Она, наверное, интересной была… пока не умерла.

И тут же осознала, что смотрю на себя, умершую и провисшую на верёвках. Порадовалась, что себе вчуже я оказывается нравлюсь. Приблизилась было, но торчащая в груди стрела смущала. Отвернулась к принцу, на него смотреть было интереснее — и огорчилась немного его белому окаменевшему лицу и страданию в глазах. Выходит, симулировал весёлость и уверенность. Но что ж так-то прям! Ой, да было б из-за чего переживать! Духом-то мне лучше и веселее! Хэхэй!

С логикой, кажется, стало хуже, чем было… может, оттого и веселее… а, всё равно! В этих синих небесах есть что-то прекрасное, и мне нужно туда. Посмотрю только ещё немного и полечу.

Вокруг столба организовалась очень слаженная, но полная скрытой паники суета: кто-то срезал верёвки; рогатая фигура — ах да, это же Трандуил! — подхватила сползающее тело. Со мной (хотя разве ж это я?) на руках король стоял тёмным истуканом, и перед ним на открытом пространстве проявлялось что-то большое, занимающее едва не всю поляну. Потихоньку стало понятно, что это усечённая пирамида с лестницей, ведущей наверх. Я с любопытством полетела вокруг, пытаясь понять, из какого материала пирамида сделана, но так и не поняла. Полупризрачная, громадная, с лестницами с четырёх концов и жертвенником наверху, она так и не проявилась до конца. С четырёх концов к ней подходили четыре шамана. Двое местных, двое из Лотлориэна. Мне были представлены все четверо, но сейчас я даже имён не могла вспомнить. Подлетела поближе к одному из них, пытаясь понять, что они делают. Он поднял глаза и улыбнулся в мою сторону, и я поняла, что он меня видит. Хотела подлететь ещё ближе, но зрение стало меняться: эльфы всё меньше походили на эльфов — и всё больше на свет. Шаманы окутались сиреневым бледным пламенем, с гудением побежавшим наверх по ступеням. На вершине потоки встретились — и там взметнулся костёр. Для меня пирамида становилась всё более вещественной, пламя всё более ярким, а вот собравшиеся вокруг бледнели. Хорошо видела я уже только Трандуила, начавшего подниматься наверх, по колено в огне.

Посмотрев, как он поднялся и положил тело (моё? да нет, уже ничьё) на пылающий жертвенник, я заскучала и улетела бы, но удерживал какой-то странный, не слишком приятный ритм. Как будто маленькие барабаны или кастаньеты щёлкали поблизости, не давая отвлечься. Я начала прислушиваться, и пирамида побледнела, а эльфы снова стали похожи на себя. Не слишком довольная этим обстоятельством — светом они мне нравились больше — я огляделась и увидела неподалёку клубящееся серебристое облако, издающее неприятный шум, как будто прибивающий меня к земле. Попыталась сопротивляться и поняла, что могу, но зрение как будто раздвоилось: я уже видела эльфов как эльфов и одновременно понимала, что тёмный рогатый король, например, действительно обладает силой, способной потрясать, но в большей степени мир физический. В мире духов сильней был этот назойливый противный шаманишка, трясущий очень мерзкими на вид костяными чётками, и в их треск вплеталась песня, призывающая к нему. Удивляясь, как можно достичь такой мерзости, забякбякала поближе — с презрительным любопытством, понимая, что в любой момент могу разорвать связь. Но почему-то никак не разрывала, глядя на бледные губы и зубы, острые, как у волка. Веселье уходило, сияющая простота бытия исчезала, и я вдруг поняла, что улететь сейчас не смогу, и ясно поняла, почему. Не из-за шамана, но он остановил моё внимание в нужный момент.

Всё-таки чётки действительно гнусные, фу. И я ещё полетала вокруг, присматриваясь и прислушиваясь, и заодно, видя, какими влюблёнными, полными надежды глазами он провожает меня (госпадя, да что он видит?), демонстративно отвернулась, чтобы не возомнил о себе. И тут же развернулась обратно, вызвав вспышку веселья на его лице. Смеётся, подлец! Чётки всё брякали, и мир хватал меня всё жёстче. Вернулась возможность мыслить аллегориями, отняв ещё немного радости быть бабочкой, и я вспомнила про лисёнка, любившего жрать окурки. Даррелл как-то описал знакомого лисёнка, который не мог спокойно пройти мимо окурка. Ему обязательно нужно было подойти, с отвращением понюхать и неверяще потрясти головой — вот-де, бывает же на свете такая пакость! После чего он окурок обязательно съедал — похоже, только для того, чтобы поверить, что ему не примерещилось. Потом его тошнило, однако, при виде следующего окурка всё повторялось. Вот и я — никак не могла поверить, что бывает на свете такая пакость, и всё пялилась.